http://antibaptism.ru/ ru Только Писание - Баптизм баптист ехб секта история религия православие DataLife Engine http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/88-o-svjashhennom-predanii.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/88-o-svjashhennom-predanii.html О СВЯЩЕННОМ ПРЕДАНИИ

Ничто так не объединяет весь раздробленный протестантизм, как его отвержение священного Предания. Лозунг Sola Scriptura (только Писание) был важнейшим для реформации. Реформаторы, видя, что в католицизме много лишнего и противобиблейского, разом отвергли все Предание, и мы так же, естественно, поступили с православным Преданием, считая, что оно такое же, как и католическое. Основания для отвержения св. Предания мы находим в обличительных словах Христа фарисеям: "...вы устранили заповедь Божью преданием вашим" (Мф. 15:6; Мр. 7:13).
Павел Рогозин пишет, что в пятом веке Церковь решила, что Священное Писание не вполне отвечает требованиям духовной жизни ее членов и поэтому нуждается в каких-то дополнениях. Вот поэтому и вошли в употребление предания. Далее он говорит, что истории эти были известны под названием фальсифицированных постановлений, которые как бы объясняли не затронутые в Священном Писании вопросы, но на деле это был сборник компромиссов против прямых Божьих заповедей в угоду человеческим желаниям (П. Рогозин "Откуда все это появилось", с. 9). В таком примерно духе все протестанты понимают св. Предание - как отступление от чистоты учения Писания и прибавления к нему своих человеческих норм, обрядов, верований, компромиссов и пр.

Прежде всего хочу сказать, что когда я стал понимать, что такое св. Предание в православном, а не в извращенном понимании этого слова, то у меня возникало сразу много смешанных сильных чувств. Нет, наверное, ничего в мире более лживого и невежественного, чем такое понимание священного Предания. Хотел бы я посмотреть на этот сборник компромиссов; где его Рогозин нашел и о каких фальсифицированных постановлениях, известных истории, этот дядя, вообще, говорит - неизвестно. Неудивительно, что ни одной ссылочки, подтверждающей его такие сильные заявления, этот фантазер поставить не смог.
Что такое Предание в истинном его смысле? Что означает само слово "предание"? Дословно предание - это "то, что передано". А что к этому относится? Что, кем и кому было передано?
Оказывается, что главное Предание Церкви - это Святой Дух. Его Христос передал своим ученикам, когда дунул и сказал:"Примите Духа Святого" (Ин. 20:22). Сначала Христос имел Его, потом Он Его передал. Так же и в Пятидесятницу ученики получили Духа Святого, Духа Церкви, и затем полученного Духа Апостолы передали другим через возложение рук: всем Духа Пятидесятницы, а священству еще и тот особый дар, который только им передал Господь.
Таким образом, Дух Святой - это главное Предание Церкви, главное, что Она передает через Таинства из поколения в поколение с самого начала от апостольских времен. Предание и есть вся жизнь Церкви в Духе Святом. Теперь этот Дух в союзе с Церковью творит, производит жизнь. Он вдохновил Апостолов, и они написали Евангелия и послания.
Таким образом, и Писание является Преданием, так как оно есть "то, что передано", передано Апостолами Церкви. Затем Церковь переписывала Писание, боролась за него и умирала, но сохранила и передала нам. Этот же Дух после написания Нового Завета руководил Церковью, и она составила канон: что есть и что не есть Писание, ибо было очень много различных Евангелий и посланий. Но мы же не считаем это постановление Церкви о каноне "фальсифицированным", хотя это было сделано уже в четвертом веке. Ведь и само Писание, и определение о каноне есть творение Церкви в содействии Духа Святого. Разве в самой Библии мы находим то, какие книги должны и не должны к ней относиться? Нет, это мы знаем из св. Предания. Признавая Библию безошибочной, мы тем самим признаем безошибочной, мы по крайней мере одно решение церковного собора - установление канона. Ведь Церковь на соборе решила, что именно эти 27 книг нужно считать каноническими, и передала это решение следующим поколениям, и мы приняли его как предание, доверяя, что тогда на соборе Дух Святой уберег епископов и пресвитеров от ошибок точно так же, как и писателей Нового Завета.

Интересно в связи с этим спросить: почему же канон мы приняли, а остальное, что было в Церкви в это же время - отвергли? Кроме посланий и Евангелий, вошедших в состав Писания, Апостолы учили и многому другому. Они крестили детей, молились святым и за усопших, установили посты и т.д., и это Церковь хранит и передает в своем Предании. Затем этот же Дух, который никогда не переставал творить в Церкви, вдохновлял верующих на написание различных богословских трудов, апологий, толкований; на создание храмов, обычаев, символов, музыки, икон и пр. Это все, конечно, не всегда бывает совершенным, т.к. оно творилось Духом в сотрудничестве с несовершенным человеком. Более того, не все, что претендует быть православным Преданием, является таковым.
О.А. Мень пишет, что православный христианин "...различает грань, отделяющую Предание (дух веры и учения) от "преданий", среди которых есть немало фольклорных и преходящих наслоений на религиозной жизни (Мр. 7:8; Кол. 2:8)" (А. Мень "Культура и духовное восхождение". - 1992 г., с. 27). Духом Святым, который имеет Церковь, Она испытывает и оценивает, что относится к Ее Преданию, а что нет, точно так же, как Она однажды этим Духом отделила книги, относящиеся к Писанию.
Таким образом, если Златоуст был весьма умудрен и просвещен от Духа - Церковь его широко приняла и уже 1500 лет пользуется его трудами, литургией, и все выходят и выходят новые его переиздания. Но это никто не диктует. Церковь определяет Духом, что Ее, а что нет.
Ориген, например, тоже принимается Церковью, но не так широко, как Златоуст, т.к. у него просвещение было меньше и были заблуждения. Ошибки могут быть у всех писателей и выразителей Предания, и Толковая Библия под редакцией Лопухина иногда, приводя толкование Златоуста или других Отцов Церкви, говорит, что это мнение, видимо, неверно по таким-то причинам. Главным образом такие выводы делаются на основании сравнения данного толкования с толкованиями других Отцов Церкви. Хотя правда и то, что определенные части св.Предания, такие как символы веры, решения соборов Церкви, литургия, уже не критикуются и признаны веками как абсолютно истинные.

Теперь, если говорить конкретно, в чем выражается Священное Предание, то это следующее:
1. Решение соборов Церкви.
2. Писание Отцов Церкви.
3. Апостольские правила.
4. Евангелия и послания ранней Церкви, не вошедшие в канон.
5. Описания жизни и смерти Апостолов и других христиан.
6. Духовный опыт и учение святых.
7. Символы, принятые христианами.
8. Храмы.
9. Иконы.
10. Литургия.
11. Обряды и утварь храмов.
12. Церковные и бытовые обычаи.

Этот список можно продолжать. Предание - это все то, что было создано Церковью под руководством Святого Духа и то, что до сих пор творится. Все выражения Предания даже нельзя осмыслить и охватить. Предание - это жизнь Церкви в Духе Святом, это дух веры Церкви, это Сам Христос, живущий в Ней. Сколько ведь возникало ересей на протяжении истории Церкви, но ни одна из них Ее не победила, п.ч. Дух ведет Церковь и не даст Ей впасть в ересь. Если бы Церковь вдруг потеряла Писание и все свои книги и храмы, то Дух, который в Ней остался, создал бы все это опять, но не слово в слово, а по духу то же самое.
Вот что говорил Василий Великий о значении св. Предания: "Из соблюденных в Церкви догматов и проповеданий некоторые мы имеем от письменного наставления, а некоторые приняли от апостольского предания, по преемству в тайне. Те и другие имеют одну и ту же силу для благочестия, и сему не станет противоречить никто, хотя мало сведущий в установлениях церковных. Ибо ежели отважимся отвергать неписаные обычаи, как будто не великую важность имеющие, то неприметно повредим Евангелию в самом главном или, паче, от проповеди апостольской оставим пустое имя. Например, упомянем прежде всего о первом и самом общем: чтобы уповающие на имя Господа нашего Иисуса Христа знаменовались образом креста, кто учил писанием? К востоку обращаться в молитве какое послание нас научило? Слова призывания в преложении Хлеба Евхаристии и Чаши Благословения кто из святых оставил нам письменно? Ибо мы не довольствуемся теми словами, которые Апостол или Евангелие упоминает, но и прежде их, и после произносим и другие, как имеющие великую силу для Таинства, приняв оныя от неписаного учения. По какому также писанию благословляем и воду Крещения, и елей Помазания, еще же и самого крещаемого? Не по умолчанному ли и тайному преданию? Что еще? Самому помазыванию елеем какое написанное слово научило нас? Откуда и троекратное погружение человека, и прочее, относящееся к Крещению; отрицаться сатаны и ангелов его из какого взято писания? Не из сего ли необнародываемого и неизрекаемого учения, которое отцы наши сохранили в недоступном любопытству и выведыванию молчании, будучи основательно научены молчанием охранять святыню Таинств? Ибо какое было бы приличие писанием оглашать учение о том, на что крещенным и воззреть не позволительно?" (Правило 97. О Святом Духе., гл. 27. Интересно параллельно отметить, что Василий Великий говорит здесь о знаменовании образом креста; о молитве к востоку; о словах призывания для приложения хлеба и вина в Тело и Кровь Христову; о благословении воды крещения, елея и самого крещаемого; о троекратном погружении человека при крещении; об отрицании сатаны и ангелов его при крещении. Все это осталось в Церкви, а в протестантизме ничего из этого нет). Так понимала Церковь Предание с самого начала.

Итак, Предание Церкви - это прежде всего Дух Святой. Писание также является просто по своей природе частью церковного предания. Предание в самом широком смысле - это все то знание и откровение, которое передавал Бог людям, начиная с Адама. Главным же источником, из которого мы черпаем эти знания, является, конечно же, Писание. Так, фактически, в любом учебнике по богословию для доказательства каждого догмата приводятся прежде всего места Писания, а потом уже апостольские правила, учителя Церкви, постановления соборов, исторические свидетельства, доказательства из разума и пр.

Протестанты для отвержения Св. Предания приводят стих из Откр. 22:18: "И я также свидетельствую всякому слышащему слова пророчества книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы...". Предание мы считаем, подобно Рогозину, как раз этим греховным прибавлением к Писанию.
Но, во-первых, здесь говорится о невозможности прикладывать что-либо к словам пророчества книги Откровения. Сам Ап. Иоанн после написания Откровения приложил и Евангелие.
Во-вторых, Предание не является, по сути, отдельным от Писания откровением. Оно лишь раскрывает, толкует, выражает Писание - воплощает его в жизнь. Ведь Предание не только толкует и объясняет Писание, но и исполняет его. Если мы в Писании находим повеление молиться, то в Предании мы найдем опыт людей, которые посвятили жизнь молитве, таких как Серафим Саровский, Силуан Афонский и др. В Писании есть повеление творить милостыню - в Предании вы найдете то, как это лучшими христианами исполнялось. Это сестры милосердия: мать Мария, мать Тереза и др. В Писании есть повеления не противиться злому - в Предании вы найдете повествования о том, как люди выполняли эту заповедь. Например, русские князья Борис и Глеб, которые, ради любви ко Христу и не желая кровопролития, не противились убиению от своего брата Святополка и приняли смерть ради исполнения этой заповеди и т.д. Когда читаешь это, то видишь, что Писание - это не абстрактно, а люди в реальной жизни конкретно исполняли это - ведь как это вдохновляет и оживляет человека в его духовной жизни и дает понимать истинный, практический смысл Писания. Мы же утверждаем: нет, только Писание. Давайте рассмотрим этот тезис подробнее.
Мы говорим, что у нас нет Предания и мы все основываем только на Писании. Но на чем мы основываем сам наш тезис, что Писание является единственным авторитетным источником откровения? Где сама Библия говорит о том, что она является единственным авторитетом в вопросах жизни, вероучения и богослужения? Мы можем найти места о том, что Писание важно, полезно, назидательно, авторитетно (например 2 Тим. 3:15-17, хотя здесь сказано вообще о Ветхом Завете), но мы не найдем ни одного места в Библии, которое утверждало бы, что она - единственный авторитет. Напротив, мы находим совершенно обратные утверждения. В 1 Кор. 11:2 Павел пишет: "Хвалю вас, братия, что вы все мое помните и держите предания так, как я передал вам". 2 Фес. 2:5: "стойте и держите предания, которым вы научены или словом, или посланием нашим". И дальше в 3:6 он завещал "удаляться от всякого брата, поступающего бесчинно, а не по преданию, которое приняли от нас". Тимофею Павел также пишет: "Храни преданное тебе" (1 Тим. 6:20). Апостолы же, в свою очередь, приняли это учение от Христа: "Слова, которые Ты дал Мне, Я передал им и они приняли" (Ин. 17:8).
В этих местах говорится прямо о том, что необходимо придерживаться предания. И в первые века христианства достать одну копию хотя бы какого-нибудь послания Ап. Павла, например, было крайне трудно и дорого. Верующие руководствовались практически одним устным преданием. И Писание ведь вовсе не охватывает всего того, чему учил Христос и Апостолы. Когда Апостолы писали послания, то у них не было даже цели написать катехизис и подробное изложение веры по всем вопросам. Многие вопросы в посланиях затронуты не были, но о них Апостолы учили, и это учение сохраняется в Предании Церкви. Писание также говорит о том, что не оно, а Церковь является столпом и утверждением истины (1 Тим. 3:15). Библия говорит и о том, что Бог поставил в Церкви учителей и наставников (1 Кор. 12:28). Т.е., учительным авторитетом сама Библия наделяет предание, Церковь и Богом установленных учителей.
Кроме этого, Апостолы пользовались преданием и не считали только 39 книг Ветхого Завета единственным авторитетным источником откровения. Так, Ап. Павел во 2 Тим. 3:8 (в той же главе, кстати, где он говорит о важности Писания) говорит о том, что Ианний и Иамврий противились Моисею, хотя в В.3. их имена не упоминаются при описании этого случая (Исх. 7-8). Это Павлу было известно из Предания. Иуда в своем послании цитирует практически дословно книгу Еноха 1:9 (Иуд. 14) как авторитетный источник, хотя этой книги нет в В.3. Т.е., наш тезис, что нужно основывать все только Писанием, не подтверждается самим Писанием. Наоборот, оно говорит нам о других авторитетных источниках.

Теперь о том, насколько мы сами следуем своему же тезису - Sola Scriptura. В толковании Библии протестанты используют герменевтику. Если даже простой верующий и не знает такого слова, то все равно бессознательно он ее использует. Герменевтика определяет и описывает правила и принципы толкования Писания. Но и здесь вопрос: где в самой Библии описаны эти правила? Откуда были взяты эти 8 принципов толкования, которые нам преподавали в университете? Ведь сама герменевтика, весь этот обширный преподанный нам курс, есть просто по своей природе предание. Его разработали какие-то ученые, описали эти принципы, а затем передали их на своих лекциях другим, в том числе и нашему преподавателю, который, в свою очередь, передал эти принципы нам. Сама герменевтика - это предание, и у всех она может быть иной. Т.е., одни могут принять одни правила толкования, другие - иные правила других ученых.
У православных есть свои принципы толкования Писания, которые отличаются от протестантских. Первый и самый главный принцип такой: Писание мы толкуем вместе, соборно. Мы сравниваем свое толкование и понимание Писания с тем, как его понимают другие, как понимала его Церковь раньше, с самого начала, как понимали его Повсеместно. Практически смысл заключается в следующем: если я сел сегодня утром почитать Библию и мне показалось, что Христос говорил о Своем Теле и Крови на вечере символически, а Церковь всегда и во все времена понимала это место иначе, то я делаю вывод, что я неправильно понял это место, а не что я только сейчас понял это правильно, а все остальные в течение 2000 лет ошибались. Я доверяю соборному голосу Церкви больше, чем себе; мнению тысяч и миллионов верующих и богословов, а не своему одному. Т.е., Писание я толкую не сам, а со всей Церковью. Истина открыта не мне самому, а всей Церкви.

Второй весьма важный принцип православной герменевтики - толковать Библию имеют право люди глубоко церковные, которые сами прожили жизнь свято, имели опыт общения с Богом, много боролись и пережили, т.е., святые. Слово Божие могут лучше понять те, которые своей жизнью и духом были ближе к Богу и исполняли Его заповеди. И такие люди, как Златоуст, Василий Великий, Иероним, Ириней, Иустин, Григорий Богослов, Феофилакт, Феодорит и многие другие являются людьми, жизнь которых потрясает своей красотой, простотой, выстраданностью, смирением, любовью и большим опытом богообщения. Когда же Церковь сравнивает их толкования и видит, что оно едино, это один опыт и тем же Духом написан, то Она принимает его, как от Бога. Т.е., опять же, если я, читая Писание, понял его определенным образом, а величайшие святые, жизнью своей доказавшие свою близость к Богу, понимали его в каких-то моментах иначе и, причем, все вместе, то я доверяю им больше и не считаю, что я самый духовный и святой и что Бог наконец-то мне открыл самое правильное понимание Писания. У протестантов же один из главных принципов толкования такой: Дух Святой сообщает правильное толкование Писания читателю (каждому лично, отдельно). Формулировка красива, как и всякое обольщение, завернутое в красивую упаковку. На деле за этой формулировкой кроется сильнейший дух гордости и анархизма, дух обособленности и индивидуализма вопреки церковному духу соборности. На практике этот принцип часто выражается так: если я прочел что-то из Писания сегодня утром и понял это так, как я понял - мне все равно, как понимают и понимали это другие. Мне самому, в отрыве от других, открыта истина. Мне сегодня "Дух Святой" открыл истинный смысл Писания, что крестить детей не надо, что молиться святым, почитать Богородицу, креститься, изображать Христа и почитать святыни, сохранять преемственность священства и рукоположения также не надо; что расколоть Церковь - не грех и т.д.; и меня совершенно не интересует то, что этот же Дух по этим же вопросам открывал Августину, Иренею, Макарию, Афанасию, Киприану, Поликарпу и пр. на протяжении всех веков. Мне самому открыта истина, и я не нуждаюсь ни в ком для понимания Писания.
Признающие этот принцип толкования также горды и безумны, как физик или химик, который, желая стать ученым в своей области, отказывается от изучения исследований и открытий, сделанных другими учеными до него, и говорит: "Не нужны мне все их опыты и открытия, я сам все открою и исследую". В жизни, чем бы люди ни занимались - то ли физикой, то ли автомобилестроением, то ли приготовлением пищи, то ли строительством дома, то ли воспитанием детей - они всегда пользуются опытом других, знанием, которое собирали люди веками. Но когда мы подходим к изучению Писания, к тончайшей и сложнейшей науке о духовной жизни, то здесь мы отбрасываем весь опыт, все знания и открытия, которые многие другие христиане в течение веков по крупицам добывали. Нас не интересуют результаты и выводы тех, кто всю свою жизнь посвятили благочестию; их откровения, опыт, толкование Писания нам не нужны. Кроме нас Бог, наверное, никому ничего не открывал, а поэтому это все и не заслуживает внимания. Все это от духа гордости.
Правила по технике безопасности в работе со многими станками были составлены на основе отрицательного опыта. Однажды затянуло станком рукав рабочего и повредило руку. Люди поняли: нужно одевать нарукавники.
Так и в духовной жизни. Церковь обогащена за тысячелетия опытом как духовных побед, так и духовных поражений. Этот опыт Она сохраняет в своем Предании, чтоб мы могли перенять хорошее и не повторить ошибок других.

Когда реформаторы говорили, что если предание не соответствует Писанию - его можно отвергнуть (опять же, как красиво звучит), то на деле они говорили, что если понимание Писания Отцов Церкви не соответствует их пониманию Писания, то их пониманием можно пренебречь, предпочтя свое. Возвышали те форматоры не авторитет Писания, а свой авторитет. И так поступает сейчас каждый протестант, который часто категорически не хочет пользоваться толкованиями. Ему все равно, что кому Бог открывал в Библии. Ему важно то, что ему открыто (неизвестно, Богом или просто своим помраченным разумом). По плодам можно узнать дерево, хорошо ли оно - так ведь мы любим говорить часто.
Так вот, результатом, плодом этого протестантского принципа являются бесчисленные деления. Однажды папе римскому, Лютеру, Кальвину, Фоме Мюнцеру, Меннону, Елене Уайт, Ледяеву, Толстому и пр. основоположникам различных конфессий и вообще нехристианских религий "Дух Святой" открыл нечто, "истину". А истину, как известно, нужно проповедовать всем. Bот и пошли деления, течения, расколы, конфессии. Все это от гордости, от духа обособленности и независимости, от "Духа Святого", сообщающего истину читающему Библию независимо от других, от Церкви. Такие плоды не могут быть от Духа Божия. Кроме того, моральные качества толкователя Писания у нас почти не учитываются, по крайней мере, на практике.

Православные толкователи Писания, выразители свщ.Предания - это Отцы Церкви, святые, монахи, подвижники, которые вели святой, безупречный, покаянный образ жизни, многие из которых мученической смертью доказали свою любовь к Богу и учение которых было принято уже в большинстве случаев после их смерти.

А кто наши толкователи, и как они жили? Реформаторы Лютер. Фома Мюнцер. Мелангтон были убийцами. Лютер и его помощники вели и благословляли войны против католичества, в которых гибли сотни тысяч людей. Фома Мюнцер, Шторх, основатели баптизма, призывали к войнам и сами воевали, и в одной из таких стычек было сразу убито 100 000 людей! Мы можем сказать, что и православные воевали со старообрядцами. Но ведь это делалось светскими властями для сохранения единства страны. Если же участвовал в этом кто из духовенства, то это на них грех. Церковь это осуждает, Она их не помнит, их нет в Ее Предании; Она не основывает свое учение на учении таких людей; такие люди - плевелы среди Нее.
Лютера же и Мюнцера мы плевелами среди себя уж никак не назовем. О них мы пишем книги, цитируем на проповедях, восхищаемся ими; от них мы приняли рукоположение. Мы изучаем основательно период реформации, как наши святые истоки. Они наши герои и основатели, эти Гитлеры, массовые убийцы. Некоторые учат даже немецкий, чтобы читать их произведения в оригинале, - вот какой вам у нас почет, наши святые, наши душегубчики дорогие!
Возможно, это есть еще одна причина, по которой я не могу оставаться и называться даже протестантом. Не хочется быть последователем учения подобных людей.
Кроме этого, эти люди вышли из католичества и были вне Церкви, а потому и понять Писание уже не могли истинно. Они начали свою традицию толкования Писания, свое предание.

Интересно здесь также привести оценку о. Сергея Булгакова о производителях протестантского предания: "Профессора богословия в протестантизме - единственный церковный авторитет: они вероучители и хранители церковного предания. Протестантизм есть в этом смысле профессорская религия; говорю это без всякого оттенка иронии или похвалы, просто констатируя исторический факт" (Цит. по А. Кураеву "Протестантам о Православии", с. II). В принципе, нам не интересно, как толкователь Писания жил или живет. Главное то, доктор ли он или всего лишь магистр или бакалавр богословия. Может, он просто делает карьеру и хочет написать побольше книг, может, он лицемер и гордец, и Бог с ним вообще не имеет никаких отношений - нас это не интересует. Важна только богословская степень, по сути.

Вот еще один принцип герменевтики, весьма важный для протестантизма: "Писание толкует Писание; неясные места Писания объясняются в свете ясных". Т.е., здесь делается попытка утвердить самодостаточность Библии, утвердить ненужность св. Предания.
Но у меня вопрос: какие места Писания считать ясными, а какие нет? Для одних людей, конфессий одни места Писания являются ясными, для других эти же места неясные, а ясные те, которые для первых являются неясными.
Давайте для примера возьмем одно неясное место, по крайней мере, по нему нет согласия у Протестантов и православных, когда Христос на вечере говорит Своим ученикам: "Сие есть Тело Мое; ...сия есть Кровь моя" (Мф. 26:26-28). Протестанты говорят, что здесь Христос говорил символически; православные же утверждают, что прямо. Какие же ясные места взять для объяснения этого неясного? Протестанты, естественно, приведут те места, где Христос говорил о Себе образно, что он есть путь, лоза, дверь и пр.; православные же приведут для объяснения этого места Ин. 6 гл. Какие же места объясняют в действительности слова Христа? Или вспомнить тот вечный спор в среде протестантов о возможности и невозможности потерять спасение. Вот набор мест, уже дословно известных, о том, что человек может потерять спасение, а вот набор мести который говорит, казалось бы, обратное, о невозможности потери спасения.
Что же делают обычно богословы? Армениане считают "свои" места Писания понятными, а "кальвинистические", непонятные, объясняют с помощью своих понятных. Кальвинисты делают наоборот. И так во всех вопросах. Т.е., все эти принципы герменевтики являются относительными. Сами по себе они не только не способны привести к единому правильному пониманию Писания, а, наоборот, дают еще больше возможностей толковать его самым различным способом. На курсе греческой экзегетики наш преподаватель говорил нам, что он дает нам лишь очки, различные линзы, через которые можно рассматривать Писание. Т.е., существует 12 или 18 возможностей, как можно понять элементарный генитив "любовь Божия" на греческом (это может быть Божия любовь к нам, наша любовь к Богу, Божественная любовь в смысле характеристики и т.д.). Большая часть вариантов отпадает, конечно же, чисто логически, но все равно всегда остается 2-3 возможности того, как можно понять каждое выражение Библии. Я могу выбирать любой. Все в конечное итоге зависит от меня, от того, какое мнение мне больше понравится и покажется более правильным. Прочтя десяток книг В защиту кальвинистической позиции и десяток книг в поддержку арменианской, я со спокойной совестью могу принять любую, ведь все они аргументированы больше чем достаточно Писанием.
Кроме того, выбор зависит не просто от нашего ума, а и от нашего желания. На Западе не случайно больше 90% протестантов - кальвинисты. Ведь намного приятнее верить в то, что спасение, даже если и захочешь, не потеряешь.

Вообще, это серьезный филологический вопрос: текст и читатель. Ни один текст мы не читаем в чистом виде, а только пропуская через свое мировоззрение, ценности, знания, опыт. Читая описание, к примеру, человека, что он "добрый, смиренный, сдержанный", у каждого из нас возникает свой образ в силу того, как мы понимаем эти слова и каких людей, обладающих этими качествами, мы знаем. Читая описание природы или домов, мы представляем картины, которые мы видели в жизни. Часто, читая описание сельских домов, представляю дом моей бабушки в селе, так как я помню его и видел. У вас при чтении того же текста будет другая картина. Так и с Библией. Читая, что плод Духа есть "любовь, смирение, кротость, воздержание", каждый понимает это только в силу своего опыта, в силу того, каких людей он видел с такими качествами и как у него это в жизни проявляется. То, что вы, читая этот текст, понимаете под словом "смирение", может быть совсем другим, чем у другого человека. Читая, к примеру, что "Христос воскорбел", каждый поймет это только настолько, насколько сам переживал скорбь. Мать, потерявшая сына, поймет это всем сердцем, а молодой проповедник, у которого никаких трудностей не было в жизни, ничего вам не сможет сказать по этому поводу особенного.
Суть вот в чем: нет в практике такого понятия "чистое Евангелие". Библия каждым понимается только субъективно, проходя через наш ум, опыт, культуру, сознание и мотивы. Если кто-то говорит, что мы проповедуем чистое Евангелие, - это нужно понимать только как проповедь Евангелия в интерпретации данного человека. То, какие мы места Писания выбираем для цитирования, с какой интонацией мы говорим, для какой ситуации мы применяем те или иные стихи и как мы их объясняем, что понимаем образно, а что прямо, какие принципы герменевтики используем, определяет, в конечном итоге, наше толкование, наше богословие. Выбор цитат, их толкование и применение особенно важно. Поразительно, что сам диавол искушал Христа не чем иным, как цитатами из Писания. Он только их не к месту цитировал и неправильно применял. На одной и той же Библии, в зависимости от выбора цитат, их толкования и применения, можно построить тысячи различных учений. Тысячи деноминаций ходят с одной Библией, вникает в нее, изучают, но все видят разное. Харизматы на каждой странице видят подтверждения пляскам и радости; "свидетели" везде в той же Библии видят, что Христос - не Бог; любимые Места пятидесятников - это о говорении языками; субботники тоже проповедуют "чистое Евангелие", уча о соблюдении субботы и о том, что душа не бессмертна. Расселисты не иначе как на основании Библии утверждают, что ада нет, что Бог не триедин, что душа вне тела не существует, что Дух Святой - не Бог и не личность. Католики, во время инквизиции, оправдывали свои действия словами Библии: "Лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской". Вот они и делали это во исполнение слов Писания. В обещании Христа на вере Петра создать Церковь Свою они видят основание для папства и т.д. (О всей сложности и относительности толкования Писания, о том, что сам человек не может безошибочно истолковать Библии, прекрасно пишет А. Кураев в книге "Протестантам о Православии" в главе "Конфликт интерпретаций").
Интересно то, что практически невозможно Писанием опровергнуть многие подобные воззрения. Как буквой Писания опровергнуть харизматическую рок-музыку, "святой" хохот, крики и пр.? Они скажут, что мы славим Бога и радуемся, как Писание и повелевает. А то, что такое славословие Ему не угодно, Писанием мы не докажем никак. Это можно понять только духом. По сути, нельзя опровергнуть Писанием даже инквизицию католиков. Ведь факт, что Христос сказал о каменном жернове: какие основания есть считать это не прямым повелением? Или взять другой пример. Ап. Павел пишет: "Молитесь духом" (Еф. 6:18). Что это значит? Здесь не поможет никакая герменевтика и ученые степени, и если человек не знает на опыте, что это за молитва, он и не сможет объяснить этого или будет своим опытом объяснять это, но нет никаких гарантий, что его опыт - это то, о чем говорил здесь Ап. Павел.
Таких примеров множество. Библия не самодостаточна. Все деноминации, уча часто совершенно противоречивым вещам, основываются на "чистом Евангелии". Конечным критерием толкования Писания все равно остается дух и разум человека, которые ограничены и заражены грехом и не могут обеспечить человеку безошибочность понимания Писания. Духом Святым было написано Писание. Этим же Духом оно и должно читаться и толковаться. Насколько человек, исполнен Духа Святого, насколько он очистил свое сердце, око (Мф. 6:22-23), настолько чисто он и будет понимать и исполнять Писание. Но этот дух имеет и может передать только Церковь!

Поэтому вне Церкви нельзя до конца понять, а тем более воплотить в жизни Писание. Немало сектанты могут понимать и правильно, т.к. образ Божий в них остается и Дух Святой действует и на внешних, а также потому, что, чаще всего бессознательно, еретики пользуются православным Преданием. Они исповедуют, например, Троицу и то, что Христос имел две природы только потому, что когда-то Церковь огромными усилиями осмыслила, ясно выразила, защитила эти догматы перед лицом многих ересей и передала это нам.
Писание - это не богословский труд, где освещены все вопросы подробно.
Обычно богослов, пишущий свой труд, старается изъясниться по всем вопросам наиболее точно и подробно, чтобы не осталось места для искажения или двусмысленной интерпретации его слов. Библия же часто о многих вопросах говорит очень кратко, в нескольких фразах, а по некоторым вопросам вообще говорит только косвенно или вскользь (например, о возможности спасения людей вне Церкви, а в Ветхом Завете - вне Израиля). Иногда же она вообще говорит загадочно, образно, как в книгах пророков и Откровении. Поэтому истолковать Библию по своему желанию, подогнать ее под свое учение очень нетрудно.
Экзегетика и герменевтика - это не точные науки. В каждой деноминации есть свои ученые библиисты-богословы, но сойтись в понимании Писания, часто по самым важным вопросам, они не могут. Все считают Библию авторитетом, но того, о чем она говорит в действительности, никто не знает, точнее, каждый прекрасно знает, но его мнение не совпадает с мнениями других богословов. Есть одни субъективные мнения. Это же так очевидно из практики, что все равно нужен авторитет, предание, которое бы говорило, какое из всех этих возможностей правильное. Авторитет не просто нужен.
На деле он есть у всех, у каждого. Для православных главными такими авторитетами, толкователями, являются, как уже говорилось, Отцы Церкви, святые. Для католиков - папа; для расселистов - Рассел и их благоверный раб; Для лютеран - Лютер; для Кальвинистов - Кальвин; для меннонитов - Меннон и т.д. Мы предпочли одну традицию толкования, новую, западную - другой, древней, восточной; одни принципы толкования Писания, протестантские - другим, православным; одно предание - другому. Все мы, конечно же, имеем право избирать свой жизненный путь, свою веру и свои авторитеты. Но давайте, по крайней мере, будем называть все своими словами и не заниматься самообманом и обманом других, что у нас только Писание, а предания нет. У православных есть Писание и те, кто его толкуют; у них есть свое Предание, свой дух веры и своя традиция прочтения и интерпретации Писания. У нас тоже есть Писание и те, кто его толкуют; свое предание, свой дух веры и своя традиция прочтения и интерпретации Писания. Разница лишь в том, кто эти толкователи и какова эта традиция, а также в том, что православные, принимая за авторитет учение, например, Афанасия Великого, Киприана, Златоуста, постановления своих соборов и устное, внебиблейское апостольское предание, честно говорят, что это наше Предание, а мы, принимая за авторитет тезисы реформаторов и постановления своих съездов, говорим, что это не Предание, это все Писание: у нас Предания нет. Ведь сами протестанты своей жизнью опровергают свой собственный тезис о самодостаточности Библии. Если одной Библии достаточно, то зачем протестанты пишут сотни тысяч книг? Зачем создают университеты и преподают там десятки самых различных курсов? Зачем мы разрабатываем пособия для изучения Библии: неужели Духа Святого не достаточно? Зачем мы проповедуем на своих собраниях и говорим многое от себя: не лучше ли просто прочитать несколько глав из Писания? Скажите, откуда мы взяли форму служения? Что оно должно идти 2 часа, сколько раз на неделе и во сколько собираться? Сколько раз молиться, петь и проповедовать и в какой последовательности? Что должно проповедовать с кафедры, ведь Апостолы ею не пользовались. А "Песнь Возрождения", разве мы из Писания взяли? А какая одежда прилична, какая - нет? Какая длина юбки должна быть у женщины, о чем часто баптисты спорят? Это указано в Писании? А то, что уже перечислялось - университеты, воскресные школы, лагеря, клеточные группы, семинары, христианские клубы и т.д. - где поведены в Библии? А как погребать, благословлять и крестить; что при этом говорить, делать и петь - где в Библии сказано? А о том, как нужно каять человека, как вести брачный пир, как подготавливать к крещению? Где на то указания в Библии? Эти вопросы можно продолжать долго.
Наш пастор в Артемовске часто любит повторять: "У нас так в братстве принято". А кем принято? Братьями раньше, а нам передано как предание. А когда принято? На съездах, которые являются тем же, что и соборы в Церкви. У нас все точно, как в Православии: Писание и предание выполняет у нас те же функции:
1. Толкует Писание. Оно нам говорит, как и какие стихи нужно понимать и как верить.
2. Оно исполняет Писание. В лице наших героев Проханова, Онищенко, Рябошапки и др. мы видим то, как Писание исполнялось ими, и подражаем им. Так же как Дух Церкви является главным в Ее Предании, так и у нас дух баптистский является главным. Этим духом мы оцениваем, что наше и не наше. К примеру, если какая-нибудь "группа прославления" из новой миссионерской церкви споет некоторые свои песни в Артемовске - многим братьям будет неудобно сидеть на стуле, начнутся ерзанья. Почему? Потому что чувствуют духом своим, что эти песни уже не нашего духа. "Цэ нэ нашэ", - скажут они. И наоборот, если в такую церковь приедут проповедовать некоторые наши старшие братья, то там тоже стулья станут неудобными, потому что там одна традиция, одно предание, один дух самобытного, старого баптизма, а здесь уже все это западного протестантского духа.
Так, в каждой деноминации есть свое предание, дух, которым распознается, что наше и не наше. Мы, например, с радостью принимаем братика Рогозина, кругом в церквах есть его книги, потому что чувствуем, что они в нашем духе написаны и что дядя Паша - хороший выразитель нашего предания, духа, несмотря на то, что он лжец и полный невежда в тех вопросах, о которых пишет. Ну, а Августина и Златоуста мы станем читать менее охотно, потому что они не нашего духа. Все хорошо, но что-то не так, как-то не по-нашему, не по-баптистски. Т.е., у нас все как у православных, за одним исключением. У нас как раз человеческое предание, а не Христово. Оно пошло от конкретных людей, которые своим гордым умом, отвергающим авторитет Церкви, стали толковать Библию, как им казалось, правильно. Они не приняли это от Христа, как Апостолы.
Церковь же приняла предание от Христа, потом от Апостолов, очевидцев и сохраняет, и выражает его до сих пор. Мне может сказать кто-то, что он не читает ничего кроме Библии: что как ему Дух Святой открывает, так он и верит. Но как бы нам ни хотелось быть беспристрастными при чтении Писания, мы все равно понимаем его в согласии с основными тезисами реформации, в согласии с учением нашей общины. Иначе, как объяснить тот факт, что те, кто ходит к баптистам, верят примерно одинаково; те, кто ходит к харизматам или субботникам также верят одинаково, но уже по-другому, чем баптисты. Очевидно, это так не потому, что каждый читал Библию и пришел к своим личным убеждениям, а потому, что в каждой деноминации есть свой дух веры, свое предание, свое учение, в котором и наставляется данный человек. Но если даже кто-то не будет ходить никуда, такое частное сектантство тоже можно нередко встретить, то для такого человека его преданием, его авторитетом, его мерилом будет его собственный разум. То, что он поймет своим гордым, скудным, сектантским умишком, то он и будет считать за истину, за откровение от "Духа Святого". Вообще, о протестантском предании хорошо пишет бывший американский протестант диакон Джон Уайтфорд в своей брошюре "Только одно Писание?" (Нижний Новгород, издательство братства во имя святого Александра Невского, 2000 г.), который обратился в Православие после серьезного изучения Писания и свидетельств веры ранней Церкви, как это сделал и я. Само основание для почитания св. Предания авторитетным источником откровения заключается в историчности христианства. Ведь не только по Писанию можно знать, чему учил Христос и Апостол, как жила, верила и поклонялась Богу первенствующая Церковь. В истории осталось множество письменных, археологических и других свидетельств о жизни и вере первой Церкви. Мы кое-что из этого принимаем. Мы принимаем из Предания то, что Ап. Петр был распят вниз головой, а Ап. Павлу отсекли голову; что христиан пытали в колизеях, а обилие других фактов отвергаем: свидетельство об успении Богородицы, наличие икон в Церкви с I-го века; свидетельства о детокрещении; сказание о путешествии Христа в Египет в младенчестве и т.д. Ведь это просто культурное и научное невежество протестантов, а более всего - дьявольское ослепление.
Еще одно последнее размышление. Я как-то делился с одним моим другом, бакалавром богословия, миссионером, своими мыслями, изложенными в этой части. Я говорил ему, что вот, очевидно, что у нас тоже есть предание, толкования, проповеди, соборы и пр. Он мне сказал, что если мы что-то и толкуем, то все на основании Писания, а православное Предание - это, дословно, бациллы и баланды. Но чаще всего мы не имеем, подобно Рогозину и этому моему другу, ни малейшего представления о том, что такое православное Предание. Я не знаю, смог ли мой друг назвать св. Предание такими словами, если бы он прочитал хотя бы две страницы Златоуста, Августина или Флоровского? Мы толкуем все по Писанию, а Отцы Церкви (надо же!) писали сами от себя, какие-то бациллы, баланды и сборники компромиссов. Ведь по Отцам Церкви можно несколько раз переписать Евангелие и даже большую часть В.З. - так часто они их цитировали. Но, что самое главное, они не только его цитировали, ведь цитируют его и "свидетели Иеговы"; по духу они были необычайно близки к Писанию.
Вообще, что мы отвергаем, отвергая св. Предание? Разве мы имеем что-либо против матери Марии или против подвига Бориса и Глеба? Против подвига царской семьи и Серафима Саровского? Против описаний деяний других Апостолов и их смерти? Против Иренея и Василия Великого? Против шедевров музыки, архитектуры и художества? Против толкования Златоуста или Лопухина? Но все это - часть Предания. Прочтите "Письма к Олимпиаде" Златоуста или любой его труд; "Моя жизнь во Христе" Иоанна Кронштадского; "Добротолюбие" или вообще кого-либо из Отцов Церкви: повернется ли тогда у нас язык сказать, что это "фальсифицированные постановления вопреки категорическим Божьим требованиям" или бациллы и баланды? Мы отвергли тысячелетний духовный опыт Церкви, опыт людей действительно просвещенных Святым Духом и выстрадавших понимание Писания, исполнивших его в жизни; предпочли Отцам Церкви своих отцов, своих авторитетов, своих учителей. Но неужели они предложили что-то лучшее?
Протестанты на Западе протестовали против наслоений и искажений католицизма, но против них протестуют и православные. Протестантам нужно было от Католичества вернуться в Православие - это самый главный вывод, который я сделал, изучая Православие и сравнивая его с протестантизмом. Наше богословие, наше предание гораздо более холодное, искусственное, рационалистическое, сухое, душевное по сравнению с православным, но, что главное, ложное и еретическое.
Проф. Карташев пишет: "Она (реформация) вообразила, что она воссоздает первохристианскую древность; на самом деле, безжалостно рационализировала на германско-европейский манер все мистическое, антично-восточное наследие апостольской веры; по произволу холодного разума и всегда несовершенной исторической учености выбросила за борт церковного корабля ценнейший груз изобилия чудес, таинств, иерархии и культа первохристианства... Стала антиподом христианству, модерным христианством, обольстив себя внешними подражаниями якобы апостольской простоте, смешав простоту с рационалистическим упрощенством. Упрощенство, особенно крайних протестантских сект, есть уже окончательное оскудение, опустошение самой религиозной сути первохристианства в угоду жалкому, малому человеческому разуму, тогда как вера апостольская есть сама "безумная" (эллинам), "соблазнительная" (иудеям) иррациональность, сама бездонная, антипозитивность, сплошная мистичность и чудесность, презирающая косность мировой действительности. Рационалист скажет: "иллюзионизм и магизм".

Таково первохристианство. Кто же к нему ближе всем внутренним строем души, самой способностью понимания и усвоения - святые отцы и учителя древней восточной церкви - Иреней, Афанасий, Григорий, Василий, Максим, знавшие апостольскую веру не по книгам, а по живому близкому преданию, или европейские ученые-книжники XVI и позднейших веков? Стоит только так поставить вопрос, чтобы ответ был ясен" ("Православие и экуменизм". - Москва, 1999 г , с. 170-171). Упрощенство и оскудение протестантизма, о чем пишет здесь Карташев, доказывается прежде всего тем, что, как метко, замечает А. Кураев, если спросить протестанта, чем отличаются они от православных, он сможет говорить только отрицательно, т.е., у православных есть иконы, а у нас нет; у них есть святыни - у нас нет; они молятся святым, Ангелам, за усопших - мы нет; у их священников есть особые одежды - у нас нет; у них есть богослужебные книги - у нас нет; у них есть алтарь, жертвенник - у нас нет; у них есть посты и монашество - у нас нет; у них есть Исповедь и другие Таинства - у нас нет и т.д.

Слово "секта" произошло от латинского "секо" и имеет корень "сек", т.е., сечь, отсекать. Мы с вами, дорогие протестанты, натуральные сектанты, т.к. просто взяли и отсекли от Православия огромную часть всего того богатого апостольского и святоотеческого наследия и оставили от него небольшой убогий сектор, часть. Вообще, выбор между Православием и протестантизмом - это, по сути, выбор между Отцами Церкви и западными учеными XVI - XX веков, а не между Преданием и Писанием, как нам это кажется.
Существуют, как я думаю, главные 3 причины, по которым протестанты отвергают священное Предание.
Первая - это незнание. Многие, по сути, отвергают совсем не Предание, а свое представление о нем как о каком-то жутком язычестве и сборнике компромиссов, который, как они верят, существует в действительности и который они отождествляют со словом предание. Если этим людям передавать те мысли, которые содержатся в св. Предании, но не называть самого слова "предание", то они охотно, всем сердцем его примут. Последние полгода моего нахождения в баптизме я каждое воскресенье и каждый четверг проповедовал, по сути, то, что я читал у православных авторов: учение Серафима Саровского, Иоанна Кронштадского и, особенно, Златоуста; проповедовал об обожении, грехе, спасении, покаянии так, как учат об этом православные, и никем это не отвергалось. Если же сейчас я буду говорить то же самое, но перед этим скажу: "Так говорит Предание",- то эти же люди не станут ничего из этого слушать, боясь самого этого слова.
Вторая причина, по которой отвергается Предание, следующая: протестантов уже успели наставить в своем предании и показать в соответствующей интерпретации те места Писания, которые якобы запрещают делать изображения Христа, креститься, поклоняться Ангелам, молиться святым и пр. И когда такой человек, читая что-то из православного наследия, встречает что-то, что не согласуется с тем, чему его научили, он отвергает это.
Последняя причина заключается в том, что православное учение необычайно прекрасно, чисто и возвышенно. Как это ни кажется странным, но именно это является той главной причиной, по которой протестанты не терпят св. Предания.

Православие предъявляет человеку такие высоты для восхождения, такие идеалы, такие требования, что человек, оценив их, ужасается и говорит: "Дайте мне что-нибудь полегче". Для него это, как свет на больные глаза. Ведь Православие требует от человека частых постов, воздержания, отречения от мира, стояния на службах; Церковь учит человека жить постоянно в покаянии, считать себя недостойным грешником, быть послушным пасторам и пр., а обещаний дает очень мало: если донесешь веру до конца, если пребудешь в покаянии - окажешься достойным Христа; если будешь прощать прегрешения ближних, то у тебя есть надежда на спасение.
Протестантизм же, наоборот, почти ничего не требует, а обещает очень много; пожалуйста, садись, если ножки болят стоять. Тебе кажется долгой служба 3-5 часов? Нет проблем, сделаем 1-2 часа. Не хочешь поститься, кушать хочется хорошо всегда? Не надо постов, постись по желанию - раз, два в год и достаточно. Не нравится чувствовать себя постоянно грешником, постоянно сокрушаться о грехах? Не надо, ты уже святой. Надо только раз покаяться. Не нравится тебе церковное руководство? Перейди в другую церковь или создай свою и будь там пастором, у них ведь, где двое или трое - там Христос. Хочется потанцевать, за миром скучаешь? Пожалуйста, устроим дискотеку. Все, как там, только ты ж не против, если там иногда будет появляться имя Христа? Переживаешь о том, как бы не потерять спасение? Не стоит, а то вдруг головка разболится: ты уже спасен (и скажу тебе по секрету, что и потерять ты его уже не сможешь; все те места Писания, предупреждающие о потере спасения, написаны просто, чтобы люди боялись грешить, а вообще, уже все, спасение у тебя в кармане). Спастись хочешь, а жить по-христиански не хочешь? Можно и так. Можно принять Христа только как своего Спасителя, но не как Господа. Просто наград в небе будет поменьше.
Эти примеры можно продолжать. Весь протестантизм сфокусирован на человеке, на его интересах и желаниях. Протестантизм изменяется подобно рынку в зависимости от потребителя. Протестантизм - это гораздо более легкий путь, чем Православие, только приведет он не к Богу и жизни вечной.

Итак, у нас нет выбора: жить по Писанию или по Преданию. У нас в реальности есть выбор между преданиями: верить ли нам так, как верили Отцы Церкви, или, как реформаторы; понимать Писание так, как понимали его православные учителя, или, как Воронин и Онищенко; жить нам так, как передали это нам православные святые, или, как Ледяев и Меннон; придерживаться решений православных соборов или баптистских съездов.
Если же у меня есть такой выбор, то я предпочитаю Предание православное, которому 2000 лет и которое веками едино, преданию баптистскому, которому всего 200 лет; предпочитаю жить и верить так, как жили и учили Отцы Церкви и православные святые, а не как убийцы-реформаторы и раскольники, которым только в XIX или XX веке "Бог" открыл "истину".

Скачать книгу "Почему я не могу оставаться баптистом и вообще протестантом" (в формате .doc)]]> Admin Sat, 22 Nov 2008 16:40:08 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/38-pisanie-i-predanie.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/38-pisanie-i-predanie.html Писание и Предание

"Вы понимаете Предание – как передавание из уст в уста…
а оно было Предание из жизни в жизнь, из дела в дело".
Свт. Феофан Затворник.

Протестантская литература начала ХХ века отрицала Предание в корне, нынешние баптисты (преимущественно русскоязычные), уверяя, что признают неоспоримое богатство святоотеческого наследия, поясняют при этом, что “Всякого рода предания и установления человеческие баптисты проверяют Словом Божиим”.[1] Звучит красиво, но это возможно только внутри Церкви. За её пределами несостоятельность такого суждения обнажается тем, что само Писание, по свидетельству тех же баптистов, часто понимается слишком "по-своему" и, к сожалению, не толкуется всеми однозначно.

Невозможно винить Лютера в его решении. Он не знал Православия, а потому не мог отвергнуть православное Предание Церкви. Католичество все свои нововведения приписывала преданию и само её учение о предании является извращением этого апостольского понятия. Естественно, Лютер, видя церковь гибнущей, а предание ложным, порвал с церковью и её искажённым преданием. Но, Лютер никогда не намеревался полностью отказаться от Предания.[2] Он попытался использовать Писание для того, чтобы избавиться от той части римского предания, которая подверглась порче и была единственно ему известна.

Бог обещал, что ковчег Его не утопят даже все силы адские. Но, к XVI веку западные христиане, глядя на католические отступления убеждались в обратном. Они понимали – ковчег тонет самым очевидным образом. Подметив внешнее сходство западной и восточной церквей, решили, что тонет и вторая. Тогда оставался один выход – взять из католической церкви Библию и плыть на ней как на маленьком плоту. Это и было сделано, ибо не мог Лютер из католицизма выкроить православие.

Важно учитывать, что реформаторы не знали верного учения о Церкви. Западный папизм уничтожил идею Церкви, сведя её к одной личности – римскому папе. Протестантизм сделал следующий, вполне логичный (и правильный исходя из католического понимания Церкви) шаг. Протестанты, возмутившись единовластием (“разве папа – Церковь? Мы все – Церковь!”), по сути, возвели в папы всех желающих. Таким образом, неверное представление католиков о Церкви, даже при правильном антитезисе, отнюдь не привело протестантов к правильному пониманию Церкви.

Мы тоже протестанты! Мы протестуем против католических наслоений уже 1000 лет. Но мы протестуем будучи Церковью, сохраняя всё её богатство. Протестанты протестуют выдворяясь из Церкви, а потому не и имеют возможности сохранить её.

Виновато в этом, конечно же, не Писание, а неверный к нему подход. Человек способен всякий дар Божий превратить себе в погибель, так и этот бесценный дар Господень, может совершенно обесцениться при неправильном отношении к нему. Отсюда возникает огромная важность того, какое место в Церкви занимает её Священное Писание.

Протестанты предлагают принцип “Sola Scriptura”. Ещё раз вспомним, что этот принцип рождён как ответ на католическую заносчивость, следовательно - несамостоятелен. “Sola Scriptura” лишь инструмент для отсечения католицизмов, но для созидания полноты церковной эти “ножницы”, оказалось, послужить не могут. Последние века показали, что этот подход к Писанию не может претендовать даже на то, чтобы являться хранителем или гарантом истинного его толкования. Причин несостоятельности такого светлого призыва много, но мы рассмотрим лишь наиболее значимые и очевидные.

“Sola Scriptura” делает исторический путь Церкви бесплодным по своей сути. У Церкви (исходя из такой концепции) и не было ни малейшего шанса обогатиться, она могла только растратиться, что она и сделала. “Всё, что нужно, есть в Писании”, автоматически означает, что всё, чего нет в Писании, - не нужно. Ненужной становится и сама Церковь как тело Христово.

Принцип “только Писание” выбил почву из под церковных аксиом (т.е. предания). Например, о незыблемости канона. Так, радикалы ХVI века, напрочь отвергнув Предание Церкви, не нашли для себя убедительных библейских оснований и дошли до отрицания Троичности Бога и Божественности Христа, не говоря уже о таинствах. Лютер в своем переводе Нового Завета (1522г) в предисловиях к новозаветным книгам высказал свой взгляд на их достоинство. По его мнению, послания Евреям, Иакова, Иуды и Апокалипсис не являются апостольскими. Впоследствии, ученики Лютера вычеркнули из канона второе соборное послание Петра, второе и третье Иоанна. Лишь к началу XVII века пыл отрицания удалось вернуть в пределы канона.

Отрицание Предания, по мнению Алистера Маграта, “помещало личное суждение отдельного человека, касающееся толкования Писания, выше коллективного суждения христианской Церкви. Такой взгляд открывал дорогу анархии и, как показала история радикальной Реформации, анархия не замедлила проявиться”.[3] Эта анархия в богословии под лозунгом “только Писание” впоследствии породила тысячи течений и сект, строящих свои доктрины “только на Библии”. При этом самым потрясающим парадоксом является то, что при общем для них отрицании Предания Церкви все они оказываются правы во всех своих догматических изысканиях и толковании Священных книг. Правы все, начиная от ортодоксальных Е.Х.Б. и вплоть до “выкидышей протестантизма” - таких как “Свидетели Иеговы”, “Церковь Христа”, и др. (речь не о людях, а о учениях). Правы по отношению друг ко другу, ибо границ в толковании “только Писания” этот принцип не предполагает. Поэтому полемика протестантских конфессий между собой в корне своем безосновательна. Принцип “Sola Scriptura” соблюден ими всеми, а интерпретация это уже не его сфера.

“Sola Scriptura” - это ограда вокруг того, каким материалом надлежит пользоваться. Этот принцип лишь ограждает человека от тех книг, учений, мнений, которые, не будучи вполне богодухновенными могут таить в себе яд “мира сего”. “Sola Scriptura” - ответ на вопрос что толковать, а не как толковать. Ведь, оказалось, что из библейских цитат можно выстроить доктрины совсем далёкие от апостольских. Ибо как и что строить из этих верных библейских тезисов “Sola Scriptura” не определяет и определять не может. Это принцип не позитивный, а негативный: “ничего кроме Писания” - это ещё не ответ на то, что я могу выводить из Писания, а чего не имею права.

Таким образом “Sola Scriptura” защитило Писание от внешних авторитетов, но от невежд и неутверждённых (2Пет. 3,16) оно осталось беззащитным.

Например, оттого, что у ап. Иоанна о Христе сказано: Сей есть истинный Бог и жизнь вечная (1Ин. 5,20) для “Свидетелей Иеговы” никак не следует, что Он действительно Бог! Даже в такой, казалось бы, самоочевидной цитате смысл заключается в её интерпретации, а не в тексте. Писание беспомощно в руках толкующего его под лозунгом “Только Писание”. И “Свидетели” совершенно спокойно читают подобные (якобы обличающие их) строки Писания. Писание само по себе никого не обличает, ни с кем не входит в пререкание. Всё это делает Предание в той мере, в какой оно сопутствует Писанию в той или иной конфессии.

Корабль, взявший губительный курс, вполне может быть исправен во всех своих механизмах. Отсутствие компаса вынуждает корабли разбредаться по океану, а вовсе не неполадки во внутренней структуре (в чем они друг друга обвиняют). Так и нынешние тысячи “христианских церквей”, за отсутствием Предания, как корабли и кораблики в океане богословия вынуждены полагаться более на стройность своего движения, чем на правильность его направления.

Итак, “Sola Scriptura” не заведует толкованием, тогда в чьей же сфере лежит интерпретация верного библейского текста? Некоторые говорят, что текст и так понятен, но конфликт Лютера с Цвингли о словах: “Сие есть тело Мое... сия есть кровь Моя...” наглядно показал, что текст действительно весьма понятен, но для разных толкователей - по-разному.

Научная экзегетика? – но, равные по учёности богословы почему-то часто приходят к разным, а иногда и полярным выводам.

Вразумление от Святого Духа? – но любая секта считает своё учение богодухновенным. Да и нелепо обвинять всех ошибающихся в учении в недостаточной искренности пред Богом.

Отсутствие критериев правильного понимания Писания в протестантизме не случайно. Собственно, это и есть одна из главных его характеристик. Ещё Цвингли в своем трактате “О ясности и определённости Слова Божия” одним из первых (1522 год) изложил концепцию свободного толкования: “Слово Божие, как только оно воздействует на понимание человека, освещает его так, что он понимает его”.[4] Цвингли ещё простителен такой взгляд на толкование Писания. Он, видимо, не имел возможности предвидеть плоды своих суждений: когда тысячи толкуют Писание “в Духе Святом”, а результатом их озарений являются лишь непрестанные расколы и дробления. Однако, вызывает недоумение, когда подобные же взгляды высказываются сегодня!

Можно сказать, что “Sola Scriptura” не нуждается в критике. Нынешняя противоречивость течений исповедующих этот принцип говорит сама за себя.

Если оценить принцип “Только Писание” самим же этим принципом, то он обличит сам себя. Само Писание отнюдь не содержит в себе мысли о своей законченности и самобытности. Нет на страницах Библии протестантского лозунга “Sola Scriptura”. Наоборот, новозаветные тексты часто свидетельствуют о своей случайности и в большинстве своём несут частный характер. Будь у ап.Павла вертолет или хотя бы телефон, думаю, вряд ли бы он написал свои 14 посланий. К тому же в самих текстах Нового Завета есть неоднократные указания на священное Предание как первичное по отношению к Писанию. Подробнее на них мы остановим внимание ниже.

Протестантский призыв “Sola Scriptura” не имеет и исторического корня. Он не находит себе подтверждения ни в одном из творений отцов и учителей Церкви как первых веков, так и всего дореформаторского периода. У отцов множество высказываний о пользе и необходимости самостоятельного чтения, и огромной важности Священного Писания, но мысли о том, что это делает принадлежность к общине Христа излишней, в дореформаторской письменности нет. Протестанты первыми провозгласили, что можно быть вполне христианином, отрицая Церковь.

В первых столетиях Церковь находилась в постоянной необходимости отметать множество текстов, подписанных апостольскими именами. И в условиях, когда у каждой секты первых веков было свое “писание”, претендующее на богодухновенность, лозунг “Только Писание” был бы немыслим и даже более желателен для сектантов, т.к. смещал бы акцент с Духа, которого они не имеют, на тексты, которых у них было изобилие.

Благодаря тому, что “Sola Scriptura” не было принципом Церкви в первом тысячелетии, Вселенским соборам удалось сформулировать догмат о Троице и соединении естеств во Христе. “Только Писание” не дало бы возможности победить “тонкие” ереси эпохи соборов. Церковь Вселенских соборов не столько искала ссылок в Писании, сколько свидетельств о чужеродности и новизне еретического учения.

“Принадлежа к вероисповеданию евангельских христиан-баптистов, мы основываем наше вероучение исключительно на Слове Божием”.[5] “Мы признаём единственный авторитет в вопросах веры и жизни, - мы верим в Библию”[6] - заявляют баптисты. Но, почему они, в таком случае, пишут так много книг, посвящённых “вопросам веры и жизни”? Если, действительно, “единственный авторитет” - Библия, и её достаточно, для того чтобы принять баптизм и устоять в нём, то почему протестанты не ограничиваются распространением одной только Библии? И если она является самодостаточной, то почему чтение Библии не приводит к однозначному результату, и почему сами протестанты веруют неодинаково? Какова цель распространения бесчисленных трактатов и многих исследований и истолкований Библии, если всё, что нам нужно, это сама Библия? Причина в том, что так баптисты пытаются удержать Библию в том понимании, которое они считают правильным. Чем же они её сохраняют в своём понимании? – баптистским преданием, хотя они, конечно, так не выражаются.

Самодостаточность Писания, всё же можно признать, но не для всякой цели. Самостоятельно Писание возводит лишь на первую ступеньку богопознания (знакомит с Богом), а затем в 90% случаев, кто подхватит “вылупившегося” в свою общину, тем он и становится.

Хотелось бы также обратить внимание на ещё одно немаловажное обстоятельство. Те учения, которые протестанты называют ересями (молитва за умерших, почитание святых, истинность евхаристического Тела и Крови, детское крещение, почитание креста, крестное знамение и т.д.), обнаруживались в Церкви задолго до канонизации книг Нового Завета (IVв). Об этом говорят свидетельства ранних церковных писателей, с этим согласны и сами протестанты. Примечательно также их отношение к самому времени определения границ канона. "Итак, четвёртый век был переломным веком в истории христианства… – резюмирует баптистский историк К.В. Сомов – В этот век был сделан большой шаг к удалению от первохристианства, от евангельской простоты апостольских дней".[7] Отсюда рождается вопрос: каким образом отцы Церкви признали Каноном Истины то, что противоречит, как их писаниям, так и практике Церкви? Возможно ли, чтобы Церковь IV века среди множества книг отделила для себя и объявила непогрешимыми как раз те книги, которые противоречат её практике и многим пунктам вероучения? Логических выводов из этого факта может быть несколько.

Вариант I: к IV веку Церковь потеряла не только чистоту евангельского учения, но и вообще всякую способность нормально мыслить! Церковь прекрасно понимала, что эти четыре Евангелия, а особенно послания апостолов непримиримы с её практикой и многими "новшествами" в вероучении, и, тем не менее назвала их своими!? На такое, пожалуй, способен или душевно больной, или некий реформатор, канонизацией Писания полагающий начало "великой чистки" в догматике и практике Церкви. Но, признав канон, Церковь не стала ничего в себе менять. Тогда остаётся только признать её невменяемой, а её стремление к закреплению канона – самопротиворечивым. Но при этом можем ли мы доверять списку книг и писем, объявленных Священными Церковью, противоположно реагирующей на обличения? Конечно - нет.

Тогда рассмотрим вариант II: Отцы Церкви (а в их лице и вся христианская Церковь) просто не видели противоречия между своими “измышлениями” и словами Писания. (Как ныне всякая конфессия не видит этого противоречия.) Но, из этого неизбежно следует, что Церковь в IV веке во всей своей полноте не вполне понимала Библию! А главное: Церковь канонизировала Новый Завет в нынешнем его составе только потому, что не понимала его так цельно и глубоко, как намного позже его поняли протестанты! Таким образом, опять же причиной канонизации Нового Завета является то ли следствие недоразвитости церковной экзегезы, то ли слепота Церкви в целом.

Третьим вариантом остаётся предложить единственно правильный (на наш взгляд) вывод: Церковь была (и есть) не только носителем Священного текста, но и его правильного понимания. Акт канонизации – это яркое свидетельство того, о чём вся эта книга: Писание не содержит в себе противоречия ни практике Церкви IV века (т.е. Православной), ни её догматике. Только в этом случае Церковь могла назвать эти письмена своей святыней.

Церковь хранит себя Преданием. В этом смысле “Символ веры” есть выражение Предания. Это Предание догматическое, Предание учения. То же касается и прочих аспектов христианского вероучения. В православии они остаются неизменными. Во всех прочих деноминациях это Предание в разное время, по разным причинам было заменено (а не отвергнуто, как об этом принято говорить). Теперь протестанты и католики следуют своему преданию, которое есть дух и направление их богословия. Оно делает толкование Писания баптистским, адвентистским, пятидесятническим и т.д., т.е. подчинённым учению, или точнее: преданию (исповеданию) веры. Таким образом, ясно прослеживается наличие преданий во всех конфессиях. (Есть ещё Предание опыта духовной жизни, о котором речь ниже). Итак, предания есть у всех, и каждая конфессия следует своему преданию, подтверждая его цитатами из Священных книг. Наличие критериев истины, позволяет нам все эти предания взвесить на весах правды. Главный критерий истины – неизменяемость не прослеживается ни в одной протестантской конфессии. Проще говоря: все протестанты, в прошлом - католики, а христиане первого тысячелетия были православными.

“Баптисты воздерживаются от использования символов веры для поддержания доктринальной ортодоксальности, предпочитая полагаться на способность возрождённого верующего, находящегося под водительством Святого Духа, правильно толковать Писание. Этот принцип является сердцевиной баптистской демократии”[8] - утверждают ЕХБ. Но в конце этой же книги в качестве приложения приводятся четыре исповедания веры и один символ веры (причём Никео-Цареградский). На этом фоне существование баптистских исповеданий является косвенным признанием необходимости “ключа познания Библии”, для сохранения незыблемости её понимания, чем и являются эти исповедания и доктринальные книги. Тем не менее Пол Джексон пишет: “Одно из основных убеждений баптистов, отстаиваемое ими на протяжении истории, - богодухновенность, непогрешимость и абсолютный авторитет Библии во всех вопросах веры и жизни. Наша вера основывается на Слове Божием, а не на принципах веры или исповеданиях... Кредо и формулировки веры различных деноминаций представляют особые учения, поддерживаемые этими группами. Для многих людей эти исповедания стали настолько авторитетными, что заменили Библию, - и тут же добавляет - У баптистов тоже есть свои кредо. Они основаны на учении Библии”.[9] А разве иные конфессии мыслят о своих “символах веры” иначе?

Иллюстрацией несостоятельности слов приведённых выше может послужить вопрос о “филиокве”. У христиан-баптистов на этот счёт есть догматическое разногласие. Западные баптисты верят с "филиокве", восточные – без. Библия одна. Значит, и “символам веры” надлежит быть одинаковыми, ибо они, как мы читали выше, “основаны на учении Библии”.

По вопросу о “филиокве” надо бы заметить, что он вовсе не периферийный. Это ересь в триадологии, заключающаяся в следующем: если Дух Святой исходит от Сына, как от Отца, то Он приобретает положение служебного, теряя при этом равенство с Отцом и Сыном. Об этом много говорилось и писалось. Тем же, кто считают этот вопрос не до конца разработанным, также должно относиться к этому нововведению, как и православным. Введение частного богословского мнения в Символ веры, который тысячелетие омывался мученической кровью, не имеет оснований. Западные баптисты также равнодушно относятся к этому вопросу, пытаясь быть нейтральными, тогда как это невозможно при соблюдении формы исповедания. За нее католическая церковь также дорого заплатила, и вот уже почти тысячелетие отстаивает. Итак, две формулировки VIII члена Никео-Цареградского Символа веры исторически бескомпромиссны. Руководителям Е.Х.Б. для того, чтобы не расходиться в исповедании необходимо или составить свой оригинальный VIII член Символа веры или упразднить в нынешнем вообще всякое упоминание об исхождении Святого Духа. Этого баптисты не делают, выказывая тем самым свою странную всеядность, полярную той апостольской категоричности по вопросу об учении Церкви, которую мы видим на страницах их посланий.

Уже несколько раз упоминалось о необходимости Предания для полноты Церкви. Какой же смысл вкладываем мы в слово “Предание”? Первое значение включает в себя понятие о нетварном Предании. “Это не предание учения, это Предание Жизни ...это передача самого бытия, истечение Вечности... Прежде чем говорить о том, что Им (Христом) передано, надо поставить вопрос - что Им получено. Получена Им полнота Божественной Жизни. И именно она передается Христом людям”.[10] Но мы будем говорить о втором значении Предания. О Предании созидающем правильное толкование Писания, включающем неизменные принципы духовной жизни, Предании как жизни Духа в Теле Христовом.

Похоже, что само Писание не всё сохранилось. Апостол Павел в “первом” послании к коринфянам напоминает: Я писал вам в послании - не сообщаться с блудниками (1Кор. 5,9). В каком послании, если это - первое? Следовательно, “первое” послание к коринфянам - не первое, а как минимум второе! Колоссянам тот же апостол пишет: Когда это послание прочитано будет у вас, то распорядитесь, чтобы оно было прочитано и в Лаодикийской церкви: а то, которое из Лаодикии, прочитайте и вы (Кол. 4,16). А где “послание Лаодикийцам”? Из самих слов апостола явствует, что оно по своему значению равно посланию к колоссянам ибо ап. Павел обязывает непременно его прочесть, как и это. К тому же повеление Павла указывает на то, что в послании Лаодикийцам содержится то, чего нет в послании колоссянам. Иначе, зачем ими меняться? Теперь подумаем, стоит ли провозглашать всё то, что не вошло в канон, “преданиями человеческими”?

Вышеприведенные аргументы от (1Кор. 5,9; Кол. 4,16) интересны тем, что их породили сами протестантские богословы, пользуясь свободой в интерпретации библейских текстов. Тогда как православное толкование этих мест не склоняется к признанию утерянных посланий. Таким образом, протестанты вынуждены считаться с этими аргументами в силу своих же изысканий. “Sola Scriptura” в этом случае предоставляет свободу рушить собственный фундамент.

Однако, даже не принимая во внимание искусственные выводы из 1Кор. 5,9 и Кол. 4,16, Писание никак не назовешь летописью богословской мысли. Священное Писание это не энциклопедия, заключающая в себе ответы на все вопросы. Предание наполняет Писание смыслом.

Апостол Павел, в заключение одного из вопросов послания к коринфянам, добавляет: прочее устрою, когда приду (1Кор 11,34). Всё, что он устроил после в коринфской церкви, осталось вне Писания. Значит ли это, что того вообще не было? Бодрствуйте, памятуя, что я три года день и ночь непрестанно со слезами учил каждого из вас (Деян. 20,31), - говорит апостол Павел ефессянам. Но протестанты готовы эти три года и всё то, чему научил апостол Павел пресвитеров ефесской церкви, обозвать “человеческими наслоениями” и отвергнуть только потому, что всё это не было записано. Я не упускал возвещать вам всю волю Божию (Деян. 20,27), а в “послании к ефессянам” всего шесть глав, в которых о многом не сказано даже с точки зрения протестантов. Значит, “вся воля Божия”, возвещенная Павлом, не умещалась в его тексты! К тому же надо заметить, что и задачи такой перед собой апостолы не ставили.

Предание - вот что апостол Иоанн ставит критерием истинности веры: Что вы слышали от начала, то и да пребывает в вас, если пребудет в вас то, что вы слышали от начала, то и вы пребудете в Сыне и в Отце (1Ин. 2,24). И апостол Павел также своим посланием напоминает филиппийцам хранить то, что они уже приняли через Предание. Чему вы научились, что приняли и слышали и видели во мне, то исполняйте (Флп. 4,9). “Слышали и видели” - вот первичная передача Божественного Откровения. Писание лишь отчасти восполняет Писание, Предание осмысливает и толкует его в целом.

Ни одна книга Нового завета не берет на себя роли новозаветного “Второзакония” или “Левита”. Ни одно послание не претендует на исчерпывающий ответ на “все вопросы христианской веры и жизни”.[11] Страницы Нового Завета нельзя рассматривать как кодекс катехизиса или учебник по догматическому богословию. И вовсе не в духе Священного Писания звучат слова баптистов: “Руководствуясь во всех случаях только Писанием, христианин может отвергнуть людские установления”.[12]

Видимо, также полагая, невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели извращают Писание (2Пет. 3,16). И действительно, мало признавать Писание богодухновенным, его надо ещё и правильно понимать, что без апостольского Предания, судя по словам ап. Петра, невозможно. “Неутверждённые” т.е. невоцерковлённые. Необходимо воцерковить сознание и душу, тогда откроется Писание.

Гностики тоже признавали многие книги Нового Завета, однако, это не мешало им, отвергая Предание, давать на них свои толкования. Поэтому-то святой Ириней, обличая их искажённое толкование, указывает на Предание, как на неотъемлемую часть того, что апостолы передали нам. “Что, если бы апостолы не оставили бы нам Писаний? – спрашивает он - Не должно ли было следовать порядку Предания, преданного тем, кому они вверили церкви?"[13] В ветхозаветных книгах перед нами та же картина: здравое Предание Ветхого Завета существует параллельно Писанию. Речь не о человеческих преданиях старцев, а об устном Предании Божественного Откровения. Что слышали мы и узнали, и отцы наши рассказали нам, не скроем от детей их, возвещая роду грядущему славу Господа, и силу Его и чудеса Его, которые Он сотворил (Пс. 77, 3-4; Исх. 10,2).

По мнению баптистского богослова Петра Пеннера, Священное Предание "приводит Православную Церковь в ловушку замкнутости в себе, чрезмерной националистичности и отсутствия заботы об окружающем мире".[14] “Наш Спаситель Иисус Христос - добавляет Рогозин - не только никогда не ставил предания наравне со Св. Писанием, но и всегда называл их “человеческими”. Христос многократно говорит (Мф. 15,2-6), что нельзя устранять Священного Писания ради преданий”.[15]

Трудно обвинять баптистов в умышленном обобщении “бабьих басен” с Преданием апостольским. Для них просто не существует иного понятия о нём. Действительно, если православные догматы и обряды рассматривать как некое дополнение к Откровению, то какими бы они ни были благочестивыми, они были бы однородны тем "человеческим", которые справедливо ругают протестанты. Но в Православии Предание Церкви не является ни добавлением к сказанному в Евангелии, ни тем более каким-то “вторым” источником построения догматики. В Православии источник истины один, "однажды преданный святым" (Иуд.3) – Божественное Откровение. Преданное нам Откровение, во всех его видах и проявлениях, и есть Предание Церкви. Писание, в этом смысле есть верное отражение той истины, которую передал нам Христос (т.е. отражение Предания).

Само Предание Церкви необходимо отличать от его различных проявлений таких как: постановления соборов, творения отцов, жития святых и т.д. Все они в той или иной мере являются выразителями единого Предания Церкви. Этим объясняется и отвержение ряда соборов, и непринятие некоторых частных богословских мнений отцов и учителей Церкви. В степени принадлежности Преданию определяется истинность суждений. Преданное Церкви хотя и кодифицировано в Церковном наследии, но само это наследие нельзя рассматривать как самобытное. Предание в принципе не может быть кодифицировано полностью, ибо всё, что кодифицировано (т.е. записано текстом) – интерпретируемо. Ярким примером тому является пятикнижье Моисеево – подробнейшая книга Откровения Божия, но и она не избежала различных интерпретаций (а значит и искажений). Во дни Христа это были фарисеи и саддукеи, ныне – каббалисты нового иудаизма. Конституция любой страны – скрупулезная книга, претендующая на однозначность её понимания, и та постоянно подвергается разночтению. Предание это направленность богословия и образ его ориентации, а это может быть лишь выражено во множестве речений и дел, но целиком не может быть заключено в каком-либо тексте. Поэтому не может никогда появиться некая книга: "Православное Предание". Если бы это произошло, она тут же перестала бы быть выразителем Предания для всех, ибо неизбежно будет понята и принята каждым по мере единства духовного опыта с Церковью. Такая книга, между прочим, уже есть. Это Библия – книга совершенной истины, но все ли, обретя Библию, обрели её правильный смысл? Только путём грубой профанации Писания (например, сведения его к урокам христианской этики), можно привести всех к единому его пониманию.

Итак, если уравнивать "предания старцев" с преданиями апостольскими, то получится, что апостол Павел так и остался фарисеем из фарисеев. Ведь это он напоминает: Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом или посланием нашим (2Фес. 2,15). Св. апостол Павел призывает твердо хранить Предание именно для того, чтобы не смешивать, не путать истину с “человеческими наслоениями”. Или словом или посланием ... - говорит апостол, уравнивая ценность первого и второго. Хвалю вас, братия, что вы всё моё помните и держите предание так, как я предал вам (1Кор. 11,2). Вот этого-то, похоже, многие и не уяснили. Достойны похвалы, а не укоризны те, которые держат Предание так, как передали их апостолы. Хвалю... что вы всё мое помните... “всё моё” не фарисейское, конечно, а апостольское! И снова, как и апостол Иоанн, апостол Павел мерилом истинности христианского благочестия ставит Предание, принятое от них. Завещаю же вам, братья, именем Господа нашего Иисуса Христа, удаляться от всякого брата, поступающего бесчинно, а не по преданию, которое приняли от нас (2Фес 3,6). То же самое и по вопросу апостольского вероучения апостол Павел пишет Тимофею: О, Тимофей! Храни преданное тебе, отвращаясь негодного пустословия и прекословий лжеименного знания (1Тим. 6,20). Держись образца здравого учения, которое ты слышал от меня (2Тим. 1,13).

После этих свидетельств Писания и вышеприведённых свидетельств Тертуллиана и Иринея просто нелепой выглядит “историческая” справка Рогозина о том, что предания “вошли в употребление” в V веке как следствие “духовного отступничества” Церкви.[16] Отступничеством скорее можно назвать позицию протестантов по отношению к Преданию, которое апостол Павел заповедал хранить.

Классический аргумент протестантов, якобы подтверждающий принцип “Только Писание”: “из Откр. 22,18-19 мы узнаем, что Священное Писание содержит в себе вполне законченное откровение Божие, прибавлять к которому строго и навсегда запрещено Богом". [17] Отвечая на это, заметим, что мы не прибавляем и не убавляем из книги “Откровения Иоанна Богослова”, о которой идет речь, кроме того, что он сам в последующие годы после её написания “прибавил”. “Откровение” было написано в 95г., а Евангелие от того же апостола и его послания написаны были немного позже: в 98-105 годах. Взглянув глазами протестантов на запреты "Откровения" (22,18-19), придём к выводу, что Иоанн первым подпал под те язвы Божии, о которых пишет в 18-м стихе. То, что книга “Откровение” Церковью традиционно размещается в заключение всей Библии, вовсе не означает, что, говоря о книге сей, апостол Иоанн говорил о том новозаветном кодексе, заключающем в себе 27 канонических книг, который упорядочен так лишь с IV века. Естественно, в конце первого столетия ни о каком сборнике новозаветных Писаний, который Иоанн хотел запечатать печатью неприкосновенности, речи быть не могло.

П.И. Рогозин: “И как понятны и ценны становятся слова апостола Павла: “Это, братия, приложил я к себе и Аполлосу ради вас, чтобы вы научились от нас не мудрствовать сверх того, что написано!” (1Кор.4,6)".[18] Видимо, не так уж и понятны баптистам эти действительно ценные слова апостола, раз они их пытаются противопоставить Преданию апостольскому. Писал это апостол Павел, чтобы коринфяне не превозносились один перед другим (4,6), ибо появились такие, которые, споря об учителях, производили вражду и обособления (1,12; 3,4). Павел, не называя тех, о ком они спорили, приложил к себе и Апполосу их споры. И, благодаря Бога за то, что и его имя не было втянуто в эти перебранки (ибо апостол Павел мало кого крестил 1,14-17), он поясняет на примере своём и Апполоса: я насадил, Апполос поливал, а возрастил Бог, посему и насаждающий, и поливающий есть ничто, а все Бог возращающий (3,6-7). Присовокупив же: чтобы вы научились от нас не мудрствовать сверх того, что написано, и не превозносились один перед другим (4,6), апостол Павел указывает на то, что большего значения, чем вышеописанное (в главах 1,3,4), придавать личности, крестившей их, нельзя. Ибо мы соработники у Бога (3,9), а не основатели собственных духовных колен, как полагали некоторые из коринфян.

Если же мы приложим фразу: “сверх того, что написано”, к написанным на тот год книгам и посланиям Нового Завета, то получится не совсем разумная схема. Ведь не мудрствовать сверх написанного мы должны научиться от апостолов! Значит, они-то в первую очередь не должны мудрствовать сверх Писания. Тогда картина становится ещё сложнее: если имеется в виду Писание Ветхозаветное, то соответственно этой фразе, не должно было родиться не только новозаветному Писанию, но и учению. Если же имеются в виду Писания Нового Завета, то трудно себе представить апостола, не дерзающего мудрствовать сверх того, что он сам пишет! К тому же из вышеприведенных мест Писания явствует, что апостол Павел проповедовал гораздо больше, чем писал. И даже если эту фразу не распространять на апостолов, то и для коринфян она окажется ущербной. Для того, чтобы “не мудрствовать сверх того, что написано”, написано должно быть всё. В первом послании коринфянам нет и половины всего христианского учения. Кроме всего прочего, ляпсус состоит ещё и в том, что этой фразой апостол Павел перечеркивает многие свои миссионерские труды и проповеди непосредственно в Коринфе, где он бывал дважды во время своего второго и третьего миссионерского путешествия. Апостол Павел оставался там год и шесть месяцев, поучая их (язычников) Слову Божию (Деян. 18,11), и во всякую же субботу он говорил в синагоге и убеждал иудеев и Еллинов (4ст). Неужели все эти наставления и поучения сводятся к тому, что написано в послании? Аргументов, думаю, достаточно, чтобы доказать неуместность ссылки баптистов на (1Кор. 4,6). И всё же последний штрих: тот же апостол, в том же послании восклицает: Хвалю вас, братия, что вы всё моё помните и держите предание так, как я передал вам (1Кор. 11,12).

Нередко у протестантов фигурирует мысль о том, что если человек соблюдёт Писание, то он может спастись и без Предания. Мысль эта верна, но не так, как понимают её протестанты, ибо если человек соблюдет всё Писание, то он не станет отвергать Предание, а будет держаться и хранить его по заповеди апостола Павла. Не стоит забывать и о тех апостолах, которые не оставили после себя Писаний. Значит ли это, что они не оставили вообще никакого наследия? Остались ли их проповеди бесплодными? Нет. Отсюда видим, что Церковь вполне может существовать и без Писания, что невозможно без Предания.

В качестве обвинения в адрес Православия П.И. Рогозин цитирует ап. Павла: Смотрите, братия, чтобы кто не увлёк вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу (Кол.2,8). Так вот, для того, чтобы нас никто этим не увлёк, мы и должны твердо стоять и держать Предание апостольское.

Немного подытожим: “обращаясь за помощью к Священному Писанию как к единственному авторитету... мы убеждаемся, что нет ничего более ясного, как взгляд Слова Божия на предания”.[19] И этот взгляд, во-первых, разборчив, во-вторых, положителен. Протестанты, не утруждая себя первым, отвергают второе.

Да, разборчивость жизненно необходима, и это свойство Церкви живо Духом Божиим, пребывающим в ней. Снова напомню, что Церковь, в IV-V веках, отделившая Священное Писание от не священного, то же самое в силах делать и с Преданием. Отражение монофилитской и монофизитской ересей тому достаточно яркое свидетельство. Церковь и по сей день борется с “бабушкиным богословием”, “философскими сплетнями” или, как говорят баптисты, “измышлением человекоугодников”,[20] храня чистоту апостольского благовестия не только в букве, но и в духе.

Протестанты отрицают Предание не только как полноту и смысл Писания, но и как его продолжение в жизни. Почему миссионерские путешествия апостолов канонизированы равно с Евангелием об искуплении мира? Очевидно потому, что смысл благовестия не в рассказе о нём, а в привнесении Духа в сердца жаждущих спасения. Это суть служения Церкви. С точки зрения Православия книга “Деяний апостольских” тем и драгоценна, что она подтверждает обетование Спасителя о Его благодатном присутствии “во все дни” и о Духе истины, не покидающем Церковь из-за наличия в ней греховных членов (подобных Диотрефу 3Ин.9).

“Тысячи людей возрождаются и без никакого предания!” - возразят нам баптисты. И это действительно так, но во-первых, Церковь призвана приводить людей ко спасению, а не к возрождению только. Первое и второе можно уподобить любви и влюблённости. Влюблённость рождается не от достижения цели, а от познания её. Познакомиться со Христом и влюбиться в христианство можно вообще и без Писания, а лишь от христианской проповеди и общения (Мф. 5,16), а то и того меньше. Целостность церковного опыта мысли и жизни необходима не для становления на христианский путь, а для дальнейшего его прохождения.

Во-вторых, действительно, часто люди возрождаются лишь Писанием, но заметьте: чаще всего в первый раз прочитываются далеко не все книги Библии или даже Нового Завета. Значит ли это, что остальные не нужны? Возрождение не зависит от полноты познания. Кто-то прочёл Евангелие от Матфея и пришёл к покаянию, неужели это должно отменить весь церковный опыт? Как известно, в первом и втором веках не каждая община возрождённых христиан имела у себя все 27 книг новозаветного кодекса, но разумно ли опираясь на эту частную недостаточность, отрицать полноту Вселенской Церкви?

Да, Писание - норма христианской веры и жизни, подобная камертону, помогающему хору удержаться от отклонений. Но разумно ли звучанием камертона заменять весь хор? Предание не вырастает на Писании, оно в нём отражается. Предание не лишайник, паразитирующий на древе Писания, а тот сок, без которого это древо не может принести совершенного плода. Невозможно противопоставлять части, составляющие единое целое. Немыслимо заменять одно другим. Заменяют ли правила грамматики стихи поэта?

Священное Писание есть средство приобщения к Преданию Церкви, а Преданное ей есть Истина дарованная Духом Святым. При отрицании Предания Писание не может служить этим средством. Предание можно уподобить знанию языка, Писание - текст, говорящий истину. Если нет знания языка, то понимание даже истинного текста будет неполным.

“Священное Писание, вероятно, является вершиной церковного Предания, но высота, на которую возводят нас Писания, познается лишь благодаря той высокой горе, которую эта вершина увенчивает. Оторванная от контекста всего Предания, твердая скала Священного Писания превращается просто в глиняную массу, которой может быть придана любая форма в зависимости от желания того, кто за это берётся”.[21]

Источником Писания и Предания, а следовательно, и законоположником их правильного соотношения, обсуждаемого нами, является Церковь. Ап. Павел в своих посланиях к Тимофею называл Священное Писание богодухновенным и полезным (2Тим. 3,16), но не его он назвал столпом и утверждением истины, а Церковь (1Тим. 3,15). Да и о важности Писания он говорил при условии памятования Церкви, как его подательницы: а ты пребывай в том, чему научен и что тебе вверено, зная, кем ты научен (2Тим. 3,14).

Протестантам удаётся не замечать очевидного факта: Писание никогда не преподавалось вне контекста и никогда не адресовалось чужим! Все послания и даже Евангелия написаны, как повествует Лука, о совершенно известных между нами событиях (Лк. 1,1). Сами послания несут характер более напоминательный, нежели огласительный. Ап. Иоанн написание своего I послания комментирует так: Я написал вам не потому, что не знали истины, но потому, что вы знаете её... и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас, но как самое сие помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то, чему оно научило вас, в том и пребывайте (1Ин. 2,21;27). Таким образом, послание, по мысли ап. Иоанна, написано им не с целью изложить (или систематизировать) спасительные истины, а лишь напомнить о них. Ап. Пётр эту же мысль выразил так: Я никогда не перестану напоминать вам о сем, хотя вы то и знаете, и утверждены в настоящей истине. Справедливым же почитаю, доколе нахожусь в этой телесной храмине, возбуждать вас напоминанием (2Пет.1,12-13; 3,1; Лк. 1,4). Ап. Иуда изложение одной из христианских доктрин предваряет замечанием: Я хочу напомнить вам, уже знающим это... (Иуд. 1,5). Ап. Павел, как бы извиняясь за твёрдость тона своего послания, пишет: Сам я уверен о вас, братия мои, что и вы полны благости, исполнены всякого познания и можете наставлять друг друга; но писал вам, братия, с некоторою смелостью, отчасти как бы в напоминание вам, по данной мне от Бога благодати (Рим. 15,14-15). Фесалоникским же христианам замечает: Не помните ли, что я, ещё находясь у вас, говорил вам это? (2Фес. 2,5; 1Кор. 11,2; 15,1; 1Фесс. 4,9; 5,1; 2Тим. 1,6; Откр. 3,3).

Итак, новозаветное Писание имеет исключительно внутрицерковный характер. Оно как часть церковного Предания и не может рассматриваться вне его, а тем более ему противопоставляться. Как только это происходит, Священное Писание становится крайне беспомощным и малопонятным текстом. Апостолы не писали “Символических книг” или изложений для укомплектовки “Вояджера”, поэтому ни одно из этих посланий не предназначалось к самобытному существованию.

Протестантский подход к Писанию можно охарактеризовать как археологический. Словно откопав “Новый Завет” из глубокого подземелья, протестантские богословы начинают гадать: “О чём же это нам хотел поведать автор? Что он имел в виду вот тут-то и тут-то?” И вот вокруг этой загадочной книги организовываются множество богословских школ и направлений, имеющих (исходя из археологического подхода к Писанию) свои вполне обоснованные взгляды на те или иные строки “Нового Завета”. Если бы дело происходило в архаичную эпоху, то эти школы так бы и остались философскими школами и воззрениями. Но так как дело обстоит во времена Нового Завета, то они именуют себя не иначе как церквами! Вот и получается: Писание - одно, церквей - тысячи! В протестантской ветви это дробление отнюдь не случайно. Увеличение количества христианских сект естественно происходит от умножения богословских мнений. Таким образом, дробление заложено в самой природе протестантизма. Не хотят “археологи” считаться с тем, что автор “Нового Завета” жив и доселе! Это - Церковь. Она родила Писание, а потому для неё это родное, своё, для других - чужое и непонятное.[22]

Значение Священного Писания трудно переоценить, но протестанты, похоже, эту трудность преодолели. Да, в Писании указано всё необходимое для спасения и это “всё” содержится в нём как в некоем зерне. В яблочном семечке есть вся яблоня, но это ещё не яблоня. Писание есть семя, которое произрастает из книги в жизнь, ибо призвано к этому. Таким образом, Предание есть древо, возросшее в Церкви среди веков. При этом жизненными соками этого древа являются вовсе не цитаты из Библии, а веяние Духа, животворящего Церковь.

Наличие Предания в Церкви не просто необходимо, но и неизбежно. Любая конфессия имеет своё предание, их роль одинакова, но качество, увы, различно.[/b] Поэтому если рассматривать вопрос о Предании, то не о том: быть ему или не быть, а о том, каким оно быть должно? Говорить на этом уровне с баптистами не представляется возможным, т.к. предание данной церкви не обладает даже неизменяемостью, а это важнейший критерий истинности.

Писание подобно древней и точной карте, указующей дальнее и трудное восхождение. И для тех, кто действительно желает идти этим спасительным, но полным опасностей путём, двухтысячелетний опыт христиан, достигших вершины, отнюдь не окажется чем-то лишним. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5,8), - написано в Евангелии. Добродетель и её плод! А где путь к тем блаженствам, о которых говорит Христос? (Мф. 5, 3-11). Да, кратко он отражён в Писании, но всецелое его описание и осуществление в жизни - Предание. Однако ошибочным было бы представление о Предании Церкви как о накопленном каталоге пройденных путей или наборе интерпретаций Евангелия. Предание есть голос Церкви, действие Духа Божия, указующее истинный образ богопознания. Предание содержит в себе всё прошлое, но это его не ограничивает и в настоящем. Оно выражается во всём, в чём печатлеется Дух Церкви, и объём его в этом смысле неисчерпаем и не стесняем обстоятельствами времени.

Святость Предания Церкви есть святость Церковного самосознания. Ведь не случайно на Вселенских соборах преподобные и святители явили голос Предания. И чем человек дальше отстоит от Церкви, тем непонятнее для него то, чем она обладает (т.е. не только Предание, но и Писание).

Протестантизм преподает Писание как учебник, по которому нужно жить. Эдакий “самоучитель новозаветной духовности”. Следствие такого подхода есть то, что при любом толковании самого Писания оно, однако, как таковое остается внешним, прикладным по отношению к церкви, а не проистекает из неё. К примеру: если письмо написал я, то при любом его объеме оно не может претендовать на адекватное изложение моего бытия. Скорее, наоборот: какие-то черты моего бытия будут в различной мере в нём отображены. И мои поступки не могут диктоваться мне из содержания моего письма, а наоборот, содержание письма будет соответствовать моим поступкам. И напротив: если это письмо чужое, то его строки становятся для меня единственным источником не только информации, но и внутреннего пространства мысли.

[b]В Православии строки Писания не рождают учение Церкви, а соответствуют ему. Православное осмысление Писания гораздо богаче, многограннее. Это не только и не столько сборник того что “можно” и чего “нельзя”. Это отражение преображения души в Боге. Это жизнь Творца в мире и Церкви.

Но даже если воспринимать Писание как “справочник навигатора” или записку с дельными советами, то и в этом случае не стоит спешить с выводами. Если мама оставила записку: “Миша, завтрак в холодильнике”, это не значит, что Миша его должен есть без хлеба, который в хлебнице!

В Библии не написано: “Желающие могут устроить монастырь”, но дух православного монашества не чужд духу Писания (Мф. 11,12; 16,24; 19,11-12;21;29; Ис. 56,5-7; 1Кор. 7,1;7;32-40; 9,25-27; Гал. 5,24; 1Пет. 4,1). Монашество уподобляет Писание семени, которое надлежит возрастить в своей душе. И только тогда, когда эта лоза приносит плод - душа становится христианской. “Монах есть тот, кто держится одних только Божиих слов и заповедей во всяком времени и месте и деле”.[23] Эти слова - это всего лишь крупица в море святоотеческой литературы, которая, по сути, вся - монашеская. Тот, для кого непонятно, как монашество может породить такие строки, тогда как это “рассадник различных пороков, извращённости и обмана... ничего общего не имеющий с христианством культ”,[24] должен прежде всего осознать, что не только не знает и не понимает монашества (оно познается только опытно), но и не имеет правильного представления о нём. Это можно отнести ко всем протестантам, для которых неприятие католического монашества заградило путь к познанию православного пути спасения. Протестантов не всегда можно упрекнуть в том, что они делают, но всегда можно указать на то естественное, что они делать принципиально отказываются. Узнайте Православие, прежде чем критиковать его! Узнайте его от тех, кто живёт им и может им поделиться. Вместо того чтобы доверять рассуждениям слепого об изобразительном искусстве.

Святые отцы не затмевают Евангелие, а помогают и нам расслышать его всем сердцем. Привить его к нашей душе. Воплотить его в жизнь так, как это сделали они. Таким образом, Предание - это истинный образ воплощения Евангелия. Вера хранит учение о Христе, а Предание хранит плод его действия. Опыт святоотеческий мы не ставим выше апостольского, но Евангелие дано, чтобы воплотиться в жизнь. А жизнь с её несчетными перипетиями невместима в инструкции. Равно как и Бог не может быть ограничен корками даже такой объёмной и возвышенной книги как Библия.

А что в самом Предании первично? Что является необходимым условием его полноценности? Опыт богопознания! Реальный опыт богообщения в русле Предания святоотеческого опыта, и уже из него рождается правильное толкование евангельского текста, правильная молитва, правильный образ христианского благочестия. “...Если с Писанием не передать опыт богопознания, то невозможно понять, что написано, потому, что написано как раз об этом богопознании”.[25] Писание, безусловно, несёт в себе миссионерскую функцию, но оно к ней не сводится. Это лишь дверь, ведущая к Тому, Кто его вдохновил. Действие Бога в евангельской истории сделало её священной. Предание - это есть то же действие, которое наделяет его не меньшим значением. Каким образом Вселенские Соборы являются частью Предания? Предание - это жизнь Церкви и Соборы, предотвращающие заражение Церкви ересью, есть самоочевидное выражение этой жизни. Как привлекательно и благочестиво желание жить “только по Писанию”, но слишком многое из того, что вверено Христом Церкви, остаётся за скобками этого “только”!

Священник ВЯЧЕСЛАВ РУБСКИЙ

В формате .doc (Word 97-2003)
В формате .docx (Word 2007)
В формате .pdf (Acrobat Reader)]]> Admin Tue, 18 Nov 2008 17:17:01 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/34-khristos-cerkovnogo-predanija.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/34-khristos-cerkovnogo-predanija.html ХРИСТОС ЦЕРКОВНОГО ПРЕДАНИЯ

Диакон Андрей Кураев

Самый сложный вопрос, который только есть в богословии - это вопрос о том, что значит “быть христианином”.
Дело в том, что, во-первых, человек сам себя христианином сделать не может. Обращение - это не то, что совершаю я, а то, что совершается со мной. Здесь не столько моя инициатива, рожденная любопытством или еще чем-то, сколько вдруг почувствованный зов.

В одном фантастическом романе описывался мир (совсем даже не симпатичный), в котором у власти находится олигархия телепатов. Они контролируют сознание людей, но мир не знает, кто реально и как именно управляет людьми. К сожалению для правителей, телепатические способности не передаются по наследству. Поэтому правящая каста не может быть замнкутой; она нуждается в постоянном притоке новых людей. Однако - как можно вербовать людей в эту группу, если люди не знают о ее существовании и зачастую даже не подозревают, что в них самих есть те самые способности, наличие которых открывает дверь в этот элитарный клуб? В том романе способ воспроизведения правящей касты описывался так: во время вступительных экзаменов в университеты в закрытой комнатке недалеко от главного входа сидел мощный телепат и неслышно для большинства окружающих непрестанно передавал одно и то же сообщение: “Кто меня слышит, зайдите в комнату номер такой-то... Кто меня слышит, зайдите в комнату номер такой-то...”. Те немногие абитуриенты, кто обладал склонностью к телепатии, улавливали этот голос, и, если они не отбрасывали от себя новый опыт, обзывая его “галлюцинацией”, шли в названную комнату. Вопрос об их поступлении в университет и об их дальнейшей карьере тем самым решался уже вполне определенно. Остальные экзаменны проводились уже скорее для проформы.

Что-то похожее можно сказать и о Церкви. Церковь - это сообщество людей, которые расслышали зов Христа и откликнулись на него. Если человек не почувствововал в себе этого призвания - то он и не сможет стать христианином. Но потому и не может быть инструкции на тему “Сделай себя христианином”. Поскольку же речь идет о зове Христа, а не о зове миссионера, то не может быть и инструкции на тему “Как сделать ближнего христианином”. Миссионер может пригласить в храм, может предложить почитать Евангелие. Но он не может гарантировать, что человек что-то почувствует. Даже рядом с Христом были люди, которые и слушали Его, и видели Его, и даже видели Его чудеса - и ничего не ощущали своими сердцами.

Во-вторых, вопрос о том, что значит “быть христианином” предполагает и размышление о том, зачем именно мы позваны Христом. Что именно Христос желает нам передать после того, как мы откликнемся. Размышления на эту тему в богословии называются “объективной сотериологией” (“сотериология” - учение о спасении). Это рассказ о том, что сделал Христос “нас ради человек и нашего ради спасения”, и что именно Он передает нам.

В-третьих, размышления о том, что значит “быть христианином” предполагают и понимание того, что должен сделать сам человек для того, чтобы оказаться в состоянии принять эти дары и не растерять их. Это то, что можно назвать “субъективной сотериологией”. В ней объясняются те личные усилия человека, которые делают возможным усвоение каждым им дара, принесенного Христом всему человечеству.

Собственно, различия в ответах на эти вопросы (“Что Христос сде-лал для нас?” и “Что мы должны делать для Христа?”) и есть те самые различия, которые породили все разнообразие христианских конфессий.

Поэтому сопоставление разных течений христианства между собою должно коснуться этих проблем. Протестантам только кажется, будто их отличие от православия лишь в обрядах: отношение к иконам, способ совершения крещения, молитвы ко святым... Большинство протестантов, пожалуй, даже не догадываются, насколько глубже наши различия.

Если выше интонация нашего разговара с протестантами была скорее апологетической, защищающей Православие от критики со стороны протестантов, то теперь речь пойдет о том, что именно в протестантизме кажется непродуманным, нелогичным, поверхностным, если на него посмотреть из перспективы православной традиции .

Вопросы “субъективной сотериологии” я затрагивать не буду. Дело в том, что у этого термина есть синоним. Это слово аскетика. Аскетика говорит о том, что и как человек должен изменять в себе ради того, чтобы сделать себя доступным для действия Христа. Чтобы глубоко говорить об аскетике, необходимо иметь опыт практического личного участия в аскетическом делании. При этом желательно быть монахом и даже священником (чтобы иметь возможность говорить, основываясь не только на своем опыте, но и на опыте других людей, чьи душевные пути открываются перед священником). Поскольку же я не монах, не священник и не аскет, то и не чувствую за собой права говорить об аскетике.

Но есть вопросы “объективной сотериологии”. Если бы жизнь религий сводилась к человеческим действиям и усилиям (то есть к обрядам и к аскетическим упражнениям), то можно было бы признать экуменическое равенство религий. В самом деле - не все ли равно: выражают люди свое восхищение природой в стихах, написанных гекзаметром или ямбом, в картинах, исполненных в стиле символизма или импрессионизма, в музыке вокальной или инструментальной... Утонченнейшее и своеобразнейшее искусство Японии и Китая ведь не воспринимается европейцами как нечто, “противоборствующее” искусству великих европейских мастеров. Китайские вазы в наших музеях не потеснили полотен Рафаэля. Аналогично можно было бы сказать, что и разные религии в многообразии своих обрядов выражают благовение человека перед высшей Тайной - и в этом разнообразии нет ничего преступного или недостойного. Приемы же аскетики, дисциплинирования чувств, плоти и ума довольно схожи в разных религиях. Уж сколько говорено о схожести путей концентрации сознания, предлагаемых в буддизме и в праславном исихазме...

Да, если бы религия была лишь человеческой деятельностью, она была бы просто частью человеческой культуры, а право культуры на многообразие неоспоримо. Поэтому люди нерелигиозные, воспринимающие религиозную тематику в привычной для себя перспективе, говорят, что споры религий между собой есть “невежество”и “бескультурье”. Посетитель музея менее всего хотел бы видеть спор иконописцев и сторонников ренессансной школы. Сам-то он готов всюду заметить и по достоинству оценить красоту, изящество и “свежесть видения”. И если некая “вещица” исполнена искренне и со вкусом - то зачем же отрицать право на существование этому творческого продукта в мире Культуры?

Но религия есть нечто большее, чем культура, потому что религия - не просто человеческая деятельность. Религия - это взаимная связь, диалог, и в ней есть нечто, что Иная сторона сама сообщает о себе. Бог не есть просто Тайна. Он выходит из Своей непостижимости, приближается к людям, говорит к нам и действует “посреде нас”. И именно с этой, нечеловеческой, не-субъективной стороной религии связано самое главное в мире религий. Самое главное и самое опасное: а вдруг ты не расслышишь этого зова Бога? Вдруг пройдешь мимо протянутой тебе руки?

Люди могут изготовлять любые сосуды. Предлагаемые людьми формы могут быть любыми. Но наполнение сосодов может быть разным: в одном - пустота; в другом - прогорклое масло, в третьем скисшее вино, в четвертом - вода, а где-то - драгоценнейший Нектар Жизни.

Если бы религия строилась лишь снизу - то религии были бы равноценны и едины. Но в главном религия строится сверху. И здесь приходится ставить вопрос: где Бог более всего приблизился к людям, где и как Он дал нам более всего? Именно потому, что Бог есть непо-стижимая Тайна, этот вопрос так важен. Ведь если мы сами не можем выработать подлинное знание о Нем - значит, мы должны прислушаться к Его самооткровению. Так где же это Слово звучало яснее и полнее всего? И только ли оно звучало, или же еще и действовало и что-то изменяло и совершало внутри человеческих сердец?

Поэтому и невозможно “примирение религий”. В бассейне спор между сторонниками разных стилей плавания выглядел бы глупо. Но глупой ли будет настойчивость людей, призывающих пассажиров “Титаника” выбраться из воды и подняться на борт наконец-то прибывшего спасательного корабля? Если кто-то будет уверять пострадавших, что плыть к спасательному судну не нужно, потому что у пострадавших “карма такая”, то можно ли вступить с ним в дискуссию? Если кто-то скажет, что приплывший корабль есть мираж, иллюзия, майя, и что есть только океан, в котором и настала наша чреда раствориться - можно ли будет возразить ему?

Если действительно Бог пришел к людям во Христе - то неужто все равно: прийти ко Христу, игнорировать Его или распинать Его?

Итак, фундаментальное расхождение религий не в обрядах, не в том, что люди делают для Божества. Главное различие в связи с совершенно другим вопросом: совершает ли Божество какие-либо действия по отношению к людям, каковы именно эти действия и каковы их цели.

Это и есть область “объективной сотериологии”. Основных вопроса здесь два. Первый - что Христос совершил ради нас во дни Своей земной жизни. И второй - каково действие Христа в последующей человеческой истории. Именно последнему вопросу и посвящена эта книга.

Что оставил Христос после Своего Вознесения? С довольно грубым упрощением можно сказать, что по воззрениям протестантов Христос после Себя оставил людям Библию. По ощущению католиков Он оставил миру Своего наместника - Папу. Согласно православному опыту - Он оставил Самого Себя.

Ограниченно ли действие Христа в истории Библией? Можем ли мы утверждать, что Он продолжает действовать в истории? Если да - то как? Именно эти вопросы встают, как только мы начинаем вдумываться в знаменитую богословскую дискуссию, начавшуюся еще полтысячелетия назад между протестантами и католиками. Это дискуссия о соотношении Писания и Предания.

Протестанты утверждали и утверждают, что источник вероучения только один - Писание. Столь почитаемые церковными людьми творения святых отцов, деяния Соборов, свидетельства церковной истории не должны приниматься во внимание при решении жизненных и богословских вопросов. Только Писание. Sola Scriptura. «Верующий не может даже рассуждать, что для него приоритетнее — Писание или предание? Для него единственный авторитетный источник Богопознания исключительно Священное Писание», - так отреагировал протестантский рецензент на первое издание этой моей книги .
Православные же убеждены, что в Евангелия вошло не все то, что Христос сообщил людям. Есть Священное Предание, есть устные церковные предания. О чем говорят они? Как к ним относиться? И, может, существовало некое “тайное предание” для истинно духовных христиан, которое не было зафиксировано в общедоступных канонических книгах Библии? Что именно Христос передал людям такого, что не было заключено в библейских страницах?
Сначала – о том. Кто именно был истоком христианского Предания. О Хрсите.

Христос не воспринимал Себя Самого как просто Учителя. Такого Учителя, который завещает людям некое “Учение”, которое можно разносить по миру и по векам. Он не столько “учит”, сколько “спасает”. И всего Его слова связаны с тем, как именно это событие “спасения” связано с тайной Его собственной Жизни.
Все, что есть нового в учении Христа, связано лишь с тайной Его Собственного Бытия. Единый Бог был уже проповедан пророками, и монотеизм уже давно установился. Об отношении Бога и человека можно ли сказать словами, более высокими, чем это сделал пророк Михей: “Человек! сказано тебе, чту добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим” (Мих. 6, 8)? В нравственной проповеди Иисуса практически к любому ее положению можно указать “параллельные места” из книг Ветхого Завета. Он придает им большую афористичность, сопровождает удивительными и удивляющими примерами и притчами - но в Его нравственном учении нет ничего такого, чего не содержалась бы в Законе и у Пророков.

Если мы внимательно прочитаем Евангелия, то увидим, что главным предметом проповеди Христа являются не призывы к милосердию, к любви или к покаянию. Главным предметом проповеди Христа является Он Сам. “Я есмь путь, и истина, и жизнь” (Ин. 14, 6), “Веруйте в Бога, и в Меня веруйте” (Ин. 14 , 1). “Я свет миру” (Ин. 8, 12). “Я хлеб жизни” (Ин. 6, 35). “Никто не приходит ко Отцу, только Мною” (Ин. 14. 6); “Исследуйте Писания: они свидетельствуют обо Мне” (Ин. 5, 39).

Какое место из древних писаний избирает Иисус для проповеди в синагоге? - Не пророческие призывы к любви и чистоте. “Дух Господень на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим” (Ис. 61, 1-2).

Вот самое пререкаемое место в Евангелии: “Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня” (Мф. 10,37-38) . Здесь не сказано — “ради истины” или “ради Вечности” или “ради Пути”. “Ради Меня”.

И это отнюдь не рядовое отношение между учителем и учеником. Никакой учитель не притязал столь всецело на власть над душами и судьбами своих учеников: “Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее” (Мф. 10,39).

Даже на Последнем Суде разделение производится по отношению людей ко Христу, а не просто по степени соблюдения ими Закона. “Что Мне сделали...” — Мне, а не Богу. И судья — это Христос. По отношению к Нему происходит разделение. Он не говорит: “Вы были милостивы и потому благословенны”, но — “Я был голоден и вы Мне дали есть”.

Для оправдания на Суде будет требоваться, в частности, не только внутреннее, но и внешнее, публичное обращение к Иисусу. Без зримости этой связи с Иисусом спасение невозможно: “Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным” (Мф. 10,32-33).

Исповедание Христа перед людьми может быть опасно. И опасность будет грозить отнюдь не за проповедь любви или покаяния, но за проповедь о Самом Христе. “Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня (Мф. 5,11). “И поведут вас к правителям и царям за Меня” (Мф 10,18). “И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется” (Мф 10,22).

И обратное: “кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает” (Мф 18,5). Здесь не сказано “во имя Отца” или “ради Бога”. Точно так же Свое присутствие и помощь Христос обещает тем, кто будут собираться не во имя “Великого Непознаваемого”, но во имя Его: “Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них” (Мф 18,20).

Более того, Спаситель ясно указывает, что именно в этом и состоит новизна религиозной жизни, привнесенная им: “Доныне вы ничего не просили во имя Мое; просите, и получите, чтобы радость ваша была совершенна” (Ин. 16,24).

И в последней фразе Библии звучит призыв: “Ей! гряди, Господи Иисусе!”. Не “Прииди, Истина” и не “Осени нас, Дух!”, но — “Гряди, Ии-сусе”.
Христос спрашивает учеников не о том, каково мнение людей о Его проповедях, но о том - “за кого люди почитают Меня?” Здесь дело не в принятии системы, учения - а в принятии Личности. Евангелие Христа раскрывает себя как Евангелие о Христе, оно несет Весть о Личности, а не о концепции. В терминах нынешней философии можно сказать, что Евангелие - слово персоннализма, а не концептуализма. Христос не совершил ничего такого, о чем можно было бы говорить, отличая и отделяя это от Его Я.

Основоположники других религий выступали не как предмет веры, а как ее посредники. Не личность Будды, Магомета или Моисея были настоящим содержанием новой веры, а их учение. В каждом случае можно было отделить их учение от них самих. Но - “Блажен, кто не соблазнится обо Мне” (Мф 11,6).
Та важнейшая заповедь Христа, которую Он сам назвал “новой”, также говорит о Нем самом: “Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас”. Как Он возлюбил нас - мы знаем: до Креста.

Есть еще одно принципиальное пояснение этой заповеди. Оказывается, отличительный признак христианина - любовь не к тем, кто любит его (“ибо не так ли поступают и язычники?”), но любовь к врагам. Но можно ли любить врага? Враг - это человек, которого я по определению, мягко выражаясь, не люблю. Смогу ли я полюбить его по чьему-то приказу? Если гуру или проповедник скажет своей пастве: завтра с восьми часов утра начинайте любить ваших врагов - действительно ли именно чувство любви обнаружится в сердцах его учеников в десять минут девятого? Медитации и тренировки воли и чувств могут научить равнодушно, без аффектов относиться к недругам. Но вот радоваться их удачам как своим человеку невместимо. Даже горе чужого легче разделить с ним. А радость чужого разделить невозможно... Если я люблю кого-то - любая весть о нем радует меня, от мысли о скорой встречи с любимым человеком я радуюсь... Жена радуется успехам мужа на работе. Сможет ли она с той же радостью встретить весть о служебном повышении того, кого она считает своим врагом? Первое чудо Христос совершил на брачном пире. Говоря о том, что Спаситель взял на Себя наши страдания, мы часто забываем, что Он был солидарен с людьми и в наших радостях...

Так что же, если заповедь о любви к врагам невместима нам - зачем Христос дает ее нам? Или Он плохо знает человеческую природу? Или Он просто хочет всех нас погубить Своим ригоризмом? Ведь, как подтверждает апостол, нарушитель одной заповеди становится повинен в разрушении всего закона. Если я нарушил один параграф закона (например, занимался вымогательством) - на суде мне не по-могут ссылки на то, что я никогда не занимался кражей лошадей. Если я не исполняю заповеди о любви к врагам - что мне пользы от раздаяния имущества, переставления гор и даже отдания тела на сожжение? Я - обречен. И обречен потому, что Ветхий Завет оказался более милосерден ко мне, чем Завет Новый, предложивший такую “новую заповедь”, которая подвергла своему суду уже не только подзаконных иудеев, но и все человечество.

Как же мне ее исполнить, найду ли я в себе силы для послушания Учителю? Нет. Но - “Человекам это невозможно, Богу же возможно... Пребудьте в любви Моей... Пребудьте во Мне, и Я - в вас”. Зная, что любить врагов человеческими силами невозможно, Спаситель со-единяет с Собою верных, как ветви соединяются с лозою, чтобы в них открылась и действовала - Его любовь. “Бог есть Любовь... Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные”... “Закон обязывал к тому, чего не давал. Благодать дает то, к чему обязывает” (Б. Паскаль [ ])

Значит, эта заповедь Христа немыслима вне участия в Его Тайне. Мораль Евангелия нельзя отделить от его мистики. Учение Христа неотторжимо от церковной христологии. Лишь непосредственное соединение со Христом, буквально - причастие Ему, делает возможным исполнение Его новых заповедей.
Обычная этическая и религиозная система представляет собой путь, следуя которым люди приходят к определенной цели. Христос начинает именно с этой цели. Он говорит о жизни, истекающей от Бога к нам, а не о наших усилиях, которые могут нас вознести до Бога. Для чего другие работают, то Он дает. Другие учителя начинают с требования, Этот - с Дара: “Достигло до вас Царство небесное”. Но именно поэтому и Нагорная проповедь возвещает не новую нравственность и не новый закон. Она возвещает вступление в какой-то совершенно новый горизонт жизни. Нагорная проповедь не столько излагает новую нравственную систему, сколько открывает новое положение вещей. Людям дается дар. И говорится, при каких условиях они могут не выронить его. Блаженство не награда за подвиги, Царство Божие не воспоследует за духовной нищетой, а сорастворяется ей. Связь между состоянием и обетованием есть Сам Христос, а не че-ловеческое усилие или закон.

Уже в Ветхом Завете вполне ясно возвещалось, что лишь пришествие Бога в сердце человека может заставить его забыть все былые несчастья: “Уготовал еси благостию твоею, Боже, нищему пришествие Твое в сердце его” (Пс. 67, 11). Собственно, у Бога только два места обитания: “Я живу на высоте небес, и также с сокрушенным и смиренным духом, чтобы оживлять дух смиренных и оживлять сердца сокрушенных” (Ис. 57, 15). И все же одно дело - утешающее помазание Духа, что ощущается в глубине сокрушенного сердца, и другое - мессианское время, когда мир становится уже неотторжим от Бога... Поэтому “блаженны нищие”: Царство Небесное - уже их. Не “будет ваше”, но - “ваше есть”. Не потому, что вы его нашли или заработали, а потому, что Оно само активно, Оно само нашло вас и настигло.

И иной евангельский стих, в котором обычно видят квинтэссенцию евангелия, также говорит не столько о добрых отношениях между людьми, сколько о необходимости признания Христа: “По тому узнают все, если вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою”. Так каков же первейший признак христианина? - Нет, не “иметь любовь”, а “быть Моим учеником”. “Потому узнают все, что вы студенты, что у вас есть студбилет”. Что является здесь главным вашим атрибутом - имение студбилета или сам факт студенчества? Другим важнее всего понять, что вы - Мои! И вот вам - Моя печать. Я вас избрал. Мой Дух на вас. Моя любовь в вас да пребывает.

Итак, “Господь, телесно явившись людям, прежде всего требовал от нас познания Себя и этому учил, и к этому немедленно привлекал; даже более: ради этого чувства Он пришел и для этого Он делал все: “Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине” (Ин. 18. 37). А так как истиною был Он Сам, то почти что не сказал: “Да покажу Себя Самого” (свт. Николай Кавасила) [ ]. Главным делом Иисуса было не Его слово, а Его бытие: Бытие с людьми; бытие на кресте.

И ученики Христа - апостолы - в своей проповеди не пересказывают “учения Христа”. Выйдя на проповедь о Христе, они не пересказывают Нагорную проповедь. Ссылки на Нагорную проповедь отсутствуют и в речи Петра в день Пятидесятницы, и в проповеди Стефана в день его мученической кончины. Вообще апостолы не употребляют традиционно-ученической формулы: “Как наставлял Учитель”.

Более того, даже о жизни Христа апостолы говорят очень скупо. Свет Пасхи для них настолько ярок, что их зрения на простирается на десятилетия, предшествовавшие шествию на Голгофу. И даже о событии воскресения Христова Апостолы проповедуют не как о факте лишь Его жизни, но как о событии в жизни тех, кто принял пасхальное благовестие - потому что “Дух Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса, живет в вас” (Рим. 8, 11); “Если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем” (2 Кор. 5. 16)

Апостолы говорят об одном: Он умер за наши грехи и воскрес, и в Его воскресении - надежда нашей жизни. Никогда не ссылаясь на учение Христа, апостолы говорят о факте Христа и Его Жертвы и о Его воздействии на человека. Христиане веруют не в христианство, а в Христа. Апостолы проповедуют не Христа Учащего, а Христа Распятого - моралистам соблазн и теософам безумие.

Мы можем представить себе, что все евангелисты были бы убиты вместе с ап. Стефаном. Даже в нашем Новом Завете более половины книг написаны одним ап. Павлом. Поставим мысленный эксперимент. Предположим, все 12 апостолов убиты. Близких свидетелей жизни и проповеди Христа не осталось. Но воскресший Христос является Савлу и делает его Своим единственным апостолом. Павел же затем пишет весь Новый Завет. Кем мы тогда были бы? Христианами или павлинистами? Мог в этом случае Павел называться Спасителем? Павел, как бы предвидя такую ситуацию, отвечает вполне резко: почему “у вас говорят: “Я Павлов”, “Я Аполлосов”, “я Кифин”, “а я Христов”? разве Павел распялся за вас?” (1 Кор. 1. 12-13).

Эту апостольскую сконцентрированность на тайне самого Христа унаследовала и древняя Церковь. Основная богословская тема 1 тыся-челетия - это не диспуты об “учении Христа”, а споры о феномене Христа: Кто пришел к нам?

И на своих Литургиях древняя Церковь благодарит Христа совсем не за то, за что готовы оказывать Ему почтение современные учебники по истории этики. В древних молитвах мы не встретим вохвалений типа: “Благодарим Тебя за закон, Который Ты нам напомнил”? “Благодарим Тебя за проповеди и красивые притчи, за мудрость и наставления”? “Благодарим Тебя за общечеловеческие нравственные и духовные ценности, проповеданные Тобою”.

Вот, например, “Постановления апостольские” - памятник, восходя-щий ко II веку: “Благодарим, Отче наш, о жизни, которую Ты открыл нам Иисусом, отроком Твоим, за Отрока Твоего, Которого и послал для спасения нашего как человека, Которому и соизволил пострадать и умереть. Еще благодарим, Отче наш, за честную кровь Иисуса Христа, пролитую за нас и за честное тело, вместообразы которых мы предлагаем, как Он установил нам возвещать Его смерть” [ ].
Вот “Апостольское предание” св. Ипполита: “Мы благодарим Тебя, Боже, через возлюбленного Отрока Твоего Иисуса Христа, которого в последние времена Ты послал нам Спасителем, Искупителем и Вестником воли Твоей, Который есть Слово Твое, неотделимое от Тебя, Которым все сотворено по желанию Твоему, Которого Ты послал с небес в утробу Девы. Исполняя волю Твою, Он простер руки, чтобы освободить от страданий тех, кто в Тебя верует... Итак, вспоминая Его смерть и воскресение, приносим Тебе хлеб и чашу, вознося Тебе бла-годарение за то, что ты удостоил нас предстать перед Тобой и служить Тебе” [ ]...
И во всех последующих Литургиях - вплоть до Литургии св. Иоанна Златоуста, доныне совершающейся в наших храмах, благодарение воссылается за Крестную Жертву Сына Божия - а не за мудрость проповеди.

И в совершении другого величайшего Таинства Церкви - Крещения, мы обретаем подобное же свидетельство. Когда Церковь вступала в са-мую страшную свою битву - в очное противоборство с духом тьмы, она призывала на помощь своего Господа. Но - опять же - Каким она видела Его в эту минуту? До нас дошли молитвы древних экзорцистов. В силу своей онтологической серьезности они почти не изменились за тысяче-летия. Приступая к таинству Крещения, священник читает уникальную молитву - единственную церковную молитву, обращенную не к Богу, а к сатане. Он повелевает духу противления оставить нового христианина и не прикасаться отныне к нему, ставшему членом Тела Христова. Так каким же Богом заклинает священник диавола? - “Запрещает тебе, диаволе, Господь пришедый в мир, вселивыйся в человецех, да разрушит твое мучительство и человеки измет, Иже на древе сопротивные силы победи, Иже разруши смертию смерть и упраздни имущаго державу смерти, сиречь тебе, диаволе...”. И почему-то нет здесь призыва: “Убойся Учителя, повелевшего нам не противиться злу силою”...

Итак, христианство - это сообщество людей, пораженных не столько какой-то притчей или высоким нравственным требованием Христа, а собрание людей, ощутивших тайну Голгофы. В частности, поэтому так спокойно Церковь относится к “библейской критике”, обнаруживающей в библейских книгах вставки, описки или искажения. Критика библейского текста может казаться опасной для христианства лишь в том случае, если христианство воспринимать на исламский манер - как “религию Книги”. “Библейская критика” XIX века способна была порождать антицерковный триумфализм лишь при условии переноса в христианство критериев, важных для ислама и, отчасти, иудаизма. Но ведь даже религия Древнего Израиля строилась не столько на некоем вдохновленном Свыше учении, сколько на историческом событии Завета. Христианство тем более - это не вера в книгу, упавшую с неба, но в Личность, в то, что она сказала, сделала, ис-пытала.

Для Церкви важна не столько подлинность пересказа слов Основателя, сколько Его жизнь, которую подделать невозможно. Сколько бы ни вкралось вставок, упущений или дефектов в письменные источники христианства - для него это не смертельно, ибо оно строится не на книге, а на Кресте .
Так изменила ли Церковь “учению Иисуса”, перенеся все свое внимание и упование с “заповедей Христа” на саму личность Спасителя и Тайну Его Бытия? Протестантский либеральный богослов А. Гарнак считает, что - да, изменила. В подтверждение своей идеи о том, что в проповеди Христа важнее этика, чем Личность Христа, он приводит логию Иисуса: “Если любите Меня, заповеди Мои сохраните”, и из нее заключает: “Делать христологию основным содержанием Евангелия является извращением, об этом ясно говорит проповедь Иисуса Христа, которая в основных своих чертах очень проста и ставит каждого непосредственно перед Богом” [ ]. Но ведь - Меня любите и заповеди - тоже Мои...

Христоцентризм исторического христианства, столь очевидно отличающийся от моралистического прочтения Евангелия людьми малорелигиозными, не нравится многим нашим современникам. Но, как и в I веке, христианство и ныне готово вызывать у язычников антипатию к себе ясным и недвусмысленным свидетельством своей веры в Единого Господа, Воплотившегося, Распятого и Воскресшего - “нас ради человек и нашего ради спасения” .

Христос - не только средство Откровения, через которое Бог го-ворит к людям. Поскольку Он - Богочеловек, то Он является еще и субъектом Откровения. И более того - Он оказывается и содержанием Откровения. Христос есть Тот, Кто вступает в сообщение с человеком, и Тот, о Ком это сообщение говорит.
Бог не просто издалека сообщил нам некие истины, которые Он счел необходимыми для нашего просвещения. Он Сам стал человеком. О Своей новой неслыханной близости с людьми Он и говорил каждой Своей земной проповедью.

Если бы Ангел прилетел с Небес и возвестил нам некую весть, то последствия его визита вполне могли бы быть вмещены в эти слова и в их письменную фиксацию. Тот, кто точно запомнил ангельские слова, по-нял их смысл и передал их ближнему, в точности повторил бы служение этого Вестника. Вестник тождествен своему поручению. Но можем ли мы сказать, что поручение Христа сводилось к словам, к оглашению некиих истин? Можем ли мы сказать, что Единородный Сын Божий исполнил то служение, которое с не меньшим успехом мог бы исполнить и любой из ангелов и любой из пророков?
- Нет. Служение Христа не сводится к словам Христа. Служение Христа не тождественно учению Христа. Он не только пророк. Он еще и Священник. Служение пророка может быть всецело зафискировано в книгах. Служение Священника - это не слова, а действие.

В этом и состоит вопрос о Предании и Писании. Писание - это ясная фиксация слов Христа. Но если служение Христа не тождественно Его словам - значит, плод Его служения не может быть тождествен евангельской фиксации Его проповедей. Если Его учение есть лишь один из плодов Его служения - то каковы сотальные? И как люди могут стать наследниками этих плодов? Как передается учение, как оно фиксируется и хранится - понятно. Но - остальное? То, что в служении Христа было сверхсловесно, то и не может быть передаваемо в словах. Значит - должен быть иной способ соучастия в служении Христа, помимо Писания.
Это - Предание.
скачать всю книгу "Протестантам о Православии"]]> Admin Mon, 17 Nov 2008 00:07:15 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/33-chto-znachit-voznesenie.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/33-chto-znachit-voznesenie.html ЧТО ЗНАЧИТ ВОЗНЕСЕНИЕ?

Итак, Христос проповедовал уникальное значение Своей Жизни, Своей миссии и Своей жертвы для судеб человечества. Все христиане согласны в том, что наше спасение Христос совершил Своей Жертвой. Разногласия между христианами возникают по другим вопросам.

Первый из них: Какие отношения с Богом возможны в мире после Вознесения Христа?

Второй вопрос: Каким именно путем каждый отдельный человек может сделать своим тот дар спасения, который Христос принес для всего человечества?.

Так что что же значит Вознесение? Это расставание? Остались ли люди на земле одни, как и прежде? Мы просто были навещены - и вновь оставлены? На небесах мы получили Ходатая - но на земле мы по прежнему одни? Стал ли Бог ближе к нам? Были дни, когда Он был не просто ближе, Он был с нами, посреди нас. Те дни прошли. Унесла ли с собою река времени присутствие Творца Вечности на земле? С каждым годом, с каждой минутой мы все дальше от той единственной точки истории, когда Слово стало плотью, когда Вечность коснулась времени?

Однако, прощальная страница Евангелия совсем не так печальна. Она наполнена не плачем разлуки и не прощальными словами. Скорее Христос отрицает Свой уход, предупреждает, чтобы Его не считали отсутствующим: “Се, Я с вами во все дни до скончания века”.

Что оставил Христос “после Себя”? Протестантский рефлекс немедленно отвечает на этот вопрос: Евангелие. Но не слишком ли поспешно это отождествление Христа и книги о Нем? Не превращает ли такая доктрина Христа - “в начетчика, который принес на землю только кучу текстов”? [ ]
Спросим иначе: что апостолы приняли от Христа, что они усвоили от Него? Только знания, те знания, что сегодня усваивают на уроках “закона Божия” или на “библейских курсах”? Или нечто несравненно большее, чем богословские схемы и моральные прописи?

Но и этот вопрос не является самым важным. Важнее его другой: а что Христос принял от Отца? Ведь то, что Сын принял от Отца, Он дал Своим ученикам. Так что же от Отца передается Христу, от Христа - апостолам, от апостолов - Церкви?

Что Христос получил от Бога? Только знание? Или силу, и славу, и власть, и саму божественность? Сын получил от Бога Вечность, то есть такое бытие, которое не может быть коррозировано тлением и смертью. Это то, что называется “предвечным рождением”. Тем и отличается рождение от акта творения, что рождаемому передается вся природа рождающего (в то время как творение лишь в каком-то отношении подобно своему творцу.
А затем Сын рождается вновь. Но уже в потоке времен - рождается от человеческой Матери. И то, что Его Ипостась получила от Отца до на-чала времени, он передает Своей новой, человеческой природе. Происходит обожение человеческой природы Богочеловека, своей полноты достигающее уже в Воскресении. Именно тогда не только Божественная природа, единосущная с Отцом, но и человеческая природа, воспринятая Слоавом от Марии, становится достойна высших именований. Так православная традиция толкует те слова апостольской проповеди, что так соблазнительны для “Свидетелей Иеговы”: "Бог соделал Господом и Христом Сего Иисуса, которого вы распяли" (Деян. 2,36).

Что значит “соделал”? Неужели Сын есть тварь? Свт. Григорий Нисский обращает внимание на то, что, во-первых, эта проповедь обращена к иудеям, которые видели лишь “завесу плоти” Христа и не видели Его духовной природы, а во-вторых, на то, что у апостола употреблено указательное местоимение. Указывать можно только на то, что видимо. Иудейская толпа не была на Фаворе, и потому Божественной славы Иисуса не видела. Видеть они могли лишь его человеческую природу. И, значит, именно на человеческой, а не о духовной природе Христа указывают слова о том, “сего Иисуса Бог соделал Господом”.
По воскресении свойства славной божественной природы даются уничиженному на кресте телу Христа. В богословии это называется “перихорезис” - обмен свойствами двух природ Христа и обмен именами. Вслед за Тертуллианом мы получаем право совмещать прежде несовместимое: “Распят Сын Божий; не стыдно, потому что постыдно. И умер Сын Божий; оттого и заслуживает веры, что бессмысленно. И похороненный воскрес; несомненно, потому что невозможно" (Тертуллиан. О теле Христа, 5). "Божеские именования переходят на человека, так что видимый на Кресте именуется Господом славы по причине соединения естества Его с низшим и перехождения вместе с тем и благодати наименования от Божеского на человеческое" (св. Григорий Нисский. Против Евномия. 6,2).

Преодолев человеческую смерть, Логос своей Вечностью, получен-ной от Отца, напитал Свою человеческую природу, полученную от Жены. Но это Он сделал не для Себя, а для нас. Свою человеческую природу, преображенную Вечной Жизнью, Он передает далее нам: “Как послал меня живый Отец, и Я живу Отцом, так и ядущий Меня жить будет Мною” (Ин. 6, 57).

Это не предание учения, но предание Жизни. Это не Интернет, не информационная цепочка. Это передача самого бытия, истечение Вечности, а не передача “гностической” информации.

“Все предано Мне Отцом Моим, и Отца не знает никто, кроме Сына и кому Сын хочет открыть” (Мф. 11, 27), - говорит Христос. “Дана Мне всякая власть на небе и на земле” - это последние слова Христа перед Вознесением (Мф. 28, 18).

Христианский Бог - это Троица. Мы не можем говорить о Сыне, не вспомнив об Отце. Прежде, чем говорить о том, что Им передано, надо поставить вопрос о том - что Им получено. Получена Им полнота Божественной жизни. И именно она передается Христом людям.

Даже власть Суда, от Отца данная Сыну, передается Им апостолам (1 Кор. 6,2-3). Даже знание Непостижимого Отца передается от Сына тем, “кому Сын хочет открыть”. Свои отношения с Отцом Хри-стос хочет ввести в мир людей: “Как и Мы” (“Отче! соблюди их, чтобы они были едино, как и Мы... Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино” - Ин. 17,11 и 21). Люди должны не просто узнать то, что известно Христу. Люди должны стать тем, чем был и есть Христос: “Они - как и Я” (“Они не от мира, как и Я не от мира” - Ин. 17,16). “И славу, которую Ты да Мне, Я дал им” (Ин. 17,22). Слава (теофания) на библейском языке - это не “известность” и не “популярность”. Это проявление Божия Присутствия. Как очевидно присутствие Бога в Сыне Божием, так же ощутимо это Присутствие должно просиять и в Его учениках. Наконец, величайшая их Божиих энергий, имя которой в сознании христиан даже стало синонином слова Бог - любовь - включается в акт передачи от Отца через Сына к апостолам: “Любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них будет, и Я в них” (Ин. 17,26).

То, что подлежит передаче, что наследуется христианами от Христа и передается от поколения в поколение - это и есть Предание. Но если вопрос о том, что Христос передал людям, нельзя обсуждать без предварительного уяснения вопроса о том, что Христос прежде принял от Отца, - значит, вопрос о Предании надо ставить в контексте триадологии (триадология - учение о Боге как Троице).

Предание зарождается в Троице. Предание начинается - от Отца к Сыну . И далее Предание водопадом ниспадает на землю с Неба - от Отца Христом. “Как Меня послал Отец, так и Я посылаю вас” (Ин. 20, 21).

То, что Христос получил от Отца - Он дал апостолам, а те передали Церкви. Св. Ириней (II в.) и Тертуллиан (III в.) говорили о Предании: это то, что Церковь от апостолов, апостолы от Христа, а Христос от Бога восприняли [ ]. И когда я читаю у Карла Барта, что “вся жизнь церкви необходима лишь для осуществления того, что мы назвали вестническим служением церкви, для kerygma” [ ], то я лишь поражаюсь этим нечувствием к онтологической глубине христианства. Если Барт прав, то Христос - Ангел, вестник, а никак не “Единородный Сын, сущий в лоне Отчем”. Ибо зачем Главе Церкви пребывать столь существенным образом соедененным с бытием Отца, если задача Церкви сводится к информированию?

Вновь и вновь повторю: экклезиология (учение о Церкви) должна прямо уходить в выси триадологии (учение о Троице). Церковь несет и дарит людям то, что ей вручили апостолы. Апостолы могли вручить Церкви лишь то, что передал им Спаситель. Христос же пришел в мир для того, чтобы передать людям то, что Он Сам принял от Отца. Поэтому вопрос о том, что Церковь в истории может дать человеку - это вопрос о том, что Сын воспринял от Отца в вечности.
Отец предает полноту Своей Божественности Христу; Христос вручает Свою жизнь людям. Как во Христе “обитала вся полнота Божества телесно” (Кол. 2,9) - так и людям должна быть передана воз-можность стать “причастниками Божеского естества” (2 Петр. 1,4).Согласно торжественному заверению апостола Павла, от этой любви Божией, дарованной во Христе, нас не сможет отлучить ничто (Римл. 8,39). Но любовь Христа к людям, как мы видели из только что приведенных слов Христа, означает пребывание самого Христа в человеке. Значит - ничто не сможет отделить христианина от Христа: “ни настоящее, ни будущее”. Ни даже сам факт Вознесения Спасителя.

Однако - как Спаситель вручает Свою Богосыновнюю Жизнь людям? Здесь нет торжественных деклараций о делегировании неких полномочий. Новый Завет - не нотариальный документ, юридически фиксирующий усыновление найденыша. Христос вверяет людям полноту Своей жизни. Но вверение означает и выдачу, отказ от полно-весного контроля со стороны “заимодавца”... И в русском, и в греческом, и в латинском языках “предать” означает и передать, и выдать... Предание - предательство (например, в латинском тексте Лк. 20, 20: traderent illum - “да предаст себя”), выдача, беззащитность. Бог выступает из своей недоступности и всемогущества и приемлет плоть наших страданий. Предание - это завещание, отдание права собственности. Вот содержание христианского Предания: “Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня” (Ин. 10, 17-18). Саму притчу о человеке, раздавшем при своем отъезде таланты, Христос рассказал, отправляясь в Свое последнее, крестное и смертное странствие.

Сын Человеческий предается в руки грешников - для их же спа-сения. Предание - это дар, и это - жертва. Так мы прикасаемся к главной тайне христианства: Предание как тайна крестной любви... Если Христос Себя не выдаст на смерть - люди ничего не смогут принять. Христос разносит Себя и раздает. Но нельзя забывать, что всюду, где Христос “раздает Свое тело” - Он “преломляет” его. Вечеря любви не случайно соседствует с Голгофским крестом. Предание совершается ради любимых.

“Потому любит Меня Отец, что Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее. Сию заповедь принял Я от Отца Моего” (Ин. 10,17-18). Кому отдает Свою жизнь Христос и зачем? Только Отцу (“В руки Твои предаю Дух Мой”)? Только палачам? Его Жертва есть просто отказ, есть только негатив, окрадывание, умаление жизни? Или это есть еще и дарение, и та жизнь, которую отдает Христос, кем-то приемлется?
Для православного сознания очевидно, что прежде всего Христос дарит Себя нам: “Так как распятие совершено за любимых, то Христос называет его славою (Ин. 7, 39)” (свт. Иоанн Златоуст [ ]). “Мы не должны ничего ставить выше Христа, так как и Он выше нас ничего не ставил” (свт. Киприан Карфагенский [ ]). Любовь Христова жертвует себя любимым, то есть - людям.

Символом жизни в Библии является кровь. Христос не просто изливает Свою кровь. Кровь Христа не просто впитывается камнями Голгофы. Кровь Христа не просто исторгается из Него насилием палочей. Он Сам открывает источники Своей крови. И собирает ее в Чашу (парадоксальным образом - еще до Распятия). И эту Чашу Крови Он предлагает - кому? Свою изливаемую кровь Христос предлагает ис-пить не сатане, не палачам и не Богу Отцу. Он предлагает, чтобы апостолы приняли ее в себя. “Не могли бы мы пить и Крови Христовой, если бы Христос не был прежде истоптан и выжат”, - пишет в III веке свт. Киприан Карфагенский (Письмо 63. К Цецилию о таинстве чаши Господней [ ]), приводя пророческий текст: “Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле?” (Ис. 63,2).

Итак Христос отдает людям Самого Себя, Свою жизнь. Но если это так, то и люди должны принять от Христа именно то, что Христос им передал. Не Его слова и не слова о нем, а Его Самого, Его Жизнь.

Ведь в этом и состоит главный смысл религиозной истории: мир оказался оторван от Бога, и в этой своей оторванности он начал задыхаться, болеть, умирать. Чтобы насытить этот умирающий мир энергиями жизни, надо не просто с Небес провозгласить ему прощение. Водолаза, который задыхается из-за того, что по ошибке сам перерезал себе шланг с подачей воздуха, не спасут слова капитана: “Я прощаю тебе порчу государственного имущества!” . Нужно, чтобы Дух Жизни вновь был посреди нас и в нас. Бог должен быть с нами и после Вознесения. Мир истории не должен быть изолирован от Вечного круга бытия.
Поэтому Православие убеждено, что Христос оставил не добрую память о Себе, но Самого Себя. Он не уходил. Его Вознесение не обеднило человеческую жизнь, а обогатило нас: ибо Вознесшийся Христос от престола Отца посылает нам Свой Дух, который возвращает нам и Тело Христово.
Христианство онтологично. Онтологическим мы назовем акт, соединяющий два уровня бытия (вообще онтология - “учение о бытии”). Ядерный взрыв - не онтологический процесс, а вот когда моя мысль поднимает мою руку, то есть, говоря языком Декарта, субстанция мыслящая воздействует на субстанцию протяженную - это уже онтология. Важнейшие же уровни христианской онтологии - Творец и тварь. Так вот, суть христианства в том, что “Бог, избравший меня и призвавший благодатью Своей, благоволил открыть во мне Сына Своего” (Гал. 1. 15-16). О том же говорит и св. Григорий Нисский в своем толковании на Песнь Песней: когда происходит истинная встреча человеческой души (Невесты) и Христа (Жениха) - “начинается взаимное перехождение одного в другое, и Бог бывает в душе, и душа также переселяется в Бога. Невеста достигла, кажется, самого верха в надежде благ, ибо что выше сего - пребывать в самом Любимом и в себя восприять Любимого?” [ ]. В христианстве Бог дает людям Свою вечность. И поэтому христианское Предание - это поистине “традиция бессмертия” .

“Без Меня не можете делать ничего” (Ин. 15,5), - говорит Христос. Он не говорит, что “вы не сможете что-либо доброго сделать без консультации с книгами моих апостолов”. Он говорит: “без Меня”. Значит, чтобы христиане хоть что-то смогли изменить в мире - с ними должен быть и действовать Христос.
Значит, чтобы быть христианином, надо иметь в своей жизни нечто иное, чем Писание. Надо иметь в себе святыню большую, чем Писание. Наличие Библии в доме не гарантует успеха. Есть еще нечто, в отсутствие чего мы не сможем “творити ничесоже”.

Странно, что когда на диспутах я пристаю к протестантам с вопросом “что же нам оставил Христос” - они упорно час за часом твердят: “Библию, Библию, Библию...”. Понятно, это основной постулат протестантизма: sola Sсriptura. Только Библия является источником познания Бога. Никакие человеческие “предания” не могут дополнять или изменять Слово Божие... Но можно ли тезис, рожденный в совершенно определенной полемике (в полемике первых протестантов против католичества) считать универсальной формулой христианства? Не слишком ли много оставляет за своими рамками эта торжественная и красивая формула: “только Писание”?

А ведь достаточно хоть немного задуматься, чтобы выйти за пределы своего протестантского катехизиса, и ответить на мой вопрос: “Христос оставил нам Духа Святого”. Вспомним будущее время в обещании Христа: “Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам” (Ин. 14,26). Когда апостолы под воздействием Духа “вспомнили” и записали слышанное от Христа - неужто и Утешитель покинул их, однажды уже осиротевших в Вознесении? Бог пришел к людям, чтобы отныне быть неразлучным с ними.

По слову ап. Павла, “Никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос” (1 Кор. 3,11). Основание Церкви и христианской жизни - Христос, а не Библия. Протестанты не без основания отмечали, что некоторые стороны церковных преданий при чрезмерной увлеченности ими могут заслонить собою живого Христа . Но не произошло ли с самим протестантством чего-то подобного? Не заслонила ли Библия им живого Христа? Написано же в баптистском учебнике догматики: “Священное Писание достаточно для полноты духовной жизни человека” [ ]. Мне всегда казалось, что для полноты духовной жизни нужен сам Бог, а не слово о Нем. Или, например, говорит адвентистская книжка: “Служение учения церкви не имеет права основываться ни на чем ином, кроме как на Библии” [ ]. Но разве не мёртво слово, которое зиждется не на живом сердечном опыте, а на цитатах?
Есть ли Писание единственная форма присутствия Христа в Церкви, в людях, в истории? Что толкуют подлинно христианские богословы? Писание - или Опыт? Экзегетами чего они являются? Текста или сердечной глубины, обновленной Христом в них самих? Только ли услышанное обречены пересказывать век за веком поколения пропо-ведников? При каждом пересказе Весть все более будет стираться...

Или же есть источник обновления Проповеди? Если есть - то где? Что вновь и вновь зажигает сердце? Ответ один: Дух. Значит, чтобы апостольская проповедь - даже в том виде, в каком она записана в книгах Нового Завета - вновь и вновь звучала, апостолы должны были оставлять в учениках нечто некнижное: Дух и Радость Христову.

Не надо делать Христа пленником Его же собственной Книги. Протестантский принцип “sola scriptura” замыкает уста Христа и говорит Ему точь-в-точь как Великий Инквизитор у Достоевского ("Братья Карамазовы" - прим. админ.) : “Не отвечай, молчи. Да и что бы Ты мог сказать? Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем же Ты пришел нам мешать?” А если Христос хочет говорить не только апостолам? Если Он желает касаться и воспламенять сердца и других людей?

Ощущение свободы Бога, которая не скована ничем, и ощущение Его любящей близости к людям породили очень непротестантские слова св. Иоанна Златоуста, которыми он начинает свое толкование Евангелия от Матфея: “По настоящаему, нам не следовало бы иметь и нужды в помощи Писания, а надлежало бы вести жизнь столь чистую, чтобы вместо книг служила нашим душам благодать Духа, и чтобы как те исписаны чернилами, так и наши сердца были исписаны Духом” [ ].

Евангелие - путь ко Христу. Но путь и цель не стоит отождествлять. Реальность, возвещаемая свидетельством Писания, превосходит все свидетельства. Христос выше Евангелия, и Он может действовать в людях не только через посредство Своей Книги.

Чтобы человек мог приступить к толкованию Библии, опыт внебиблейского прикосновения к Истине уже должен у него быть. “Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, и не может разуметь. Но духовный судит обо всем. Ибо кто познал ум Господень? А мы имеем ум Христов” (1 Кор. 2. 14-16). Библия боговдохновенна - значит, понять ее и расслышать ее основную весть о Слове, ставшем плотью, о Любви Отца, явленной в Сыне, может лишь человек, уже коснувшийся Духа.

Чтобы понять сказанное - человек должен уже прикоснуться к Несказанному. А Оно-то уж точно не может быть вмещено в страницы текста. Поскольку Молчание первичнее речи, опыт Прикосновения, опыт того понимания, которое уже готово вот-вот родиться, - первичнее чтения Книги.
Читающий должен получить доступ к тому же Источнику, что и свя-щеннописатель - лишь тогда он поймет, о чем идет речь. Заключен ли этот Источник в евангельском тексте? Если Евангелие само по себе способно гарантировать адекватность и богопросвещенность своего понимания, то перед нами некое особое таинство Воплощения Слова не в человека, а в книгу, некая магия самостоятельно живущего текста, который сам из себя способен творить чудеса. Как католический священник совершает таинства сам, в силу данных ему властных полномочий - так и Евангелие в протестантском понимании оказывается самостоятельным подателем благодати веры, которому живое дыхание Бога уже и не очень-то нужно . Православное богословие, однако, утверждает, что таинства свершает не священник, а сам Бог (священнослужитель лишь служит таинству), - и так же православие мыслит о таинстве чтения Евангелия: лишь с Богом можно познавать Божие. Прежде чтения евангельской странички мы молимся Богу - “о еже услышати нам святаго Евангелия чтение”, молимся не о лучшей акустике, а о ниспослании нам дара верного понимания, верной герменевтики текста.

А это означает, что должен быть некий путь рождения в человеке того духовного опыта, который только и откроет ему глаза на смысл Благой Вести. А путь к пониманию текста сам текстом быть не может. Если Писание Боговдохновенно, то только Дух Святый обладает герменевтическим ключом. И это Предание Духа происходит по внетекстуальным каналам: как опыт, как ощущение.

Понимаешь ли, что читаешь? - спросил Филипп эфиопского евнуха. Он сказал: “Как могу разуметь, если кто не наставит меня” (Деян. 8, 31). Именно Дух заставляет нас исповедовать Иисуса Господом (1 Кор. 12, 3) и открывает ум к разумению того текста, что написан был при участии Духа.
Писание содержит все знания, необходимые для нашего спасения, но оно недостаточно для того, чтобы мы восприняли, верно истолковали и верно применили к своей жизни эти знания, таящиеся в нем. Писание должно читаться через дар того же Духа, который вдохновил сами Писа-ния. Дух внес смысл в человеческое слово. Кто же может вынести этот смысл из слов и донести их до сердца читающего человека? Бог дает постижение Своего слова. Благодаря новому действию Бога мы познаем смысл Его Откровения. Так были открыты глаза эммауским путникам и на Христа, и на смысл моисеева закона... Иисус один может снять покрывало с наших глаз, чтобы мы могли понять написанное [ ]. Чтобы понять слово Господа к апостолам, надо почувствовать действие Духа в нас.

В церковном понимании - по справедливому замечанию католического богослова Л. Буйе - “Предание по отношению к Библии не есть некий посторонний элемент, без которого она оставалась бы неполной. Речь идет о том, что Библию нужно вновь ставить - или, вернее, поддерживать, - в ей присущей атмосфере, в ее жизненной среде, в ее первоначальном освящении. Это Библия и ничего кроме Библии, но это - Библия вся целиком, не в букве своей только, но и в Духе, Авторе, непрестанно оживляющем ее чтение. Где, в самом деле, — спрашивал святой Августин, — найти дух Христов, если не в теле Христовом?” [ ].

Стоит обратить внимание на то, что говорит по этому поводу современный православный библеист прот. Михаил Дронов: “В самом деле, если вместе с Писанием не передать опыт богопознания, то невозможно понять, что написано, потому что написано как раз об этом богопознании. Слепому, если он никогда не имел зрения, невозможно объяснить, что такое “красное” или “зеленое”. Все, что написано, обращено к уже имеющемуся опыту, переданному путем Таинств, в которых человек опытно переживает богопознание. В Таинствах передается тот ключ, который откроет смысл написанного, передается то “подобное”, которым человек сможет измерить “подобное” этому в Писании... Особо важно отметить, что это правило веры передается как объективное знание, а не как субъективное ощущение, потому что оно объективно передается в Таинствах Церкви” [ ] .

Итак, Писание не способно исчерпать жизнь души в Боге. Писание ничего не говорит о том, что человек может спастись через чтение Писания. Даже слова Христа “Исследуйте Писания, ибо вы думаете иметь через них жизнь вечную” (Ин. 5,39) потом поясняются Им же - что именно должно открыть исследование Писани: “они говорят обо Мне”. Писание - инструмент (“через них”), свидетель, дверь. Но оправдывает себя этот инструмент только если человек примет Того, Кто обращается к нему через посредество Книги. “Жизнь души не обнимается Писанием всецело. Эта жизнь благодатна, а благодать душе подает, конечно, не книга Священного Писания, а Дух Святой, ниспосланный Церкви” [ ].

Писание есть слово Жениха Невесте. Но разве Жених только слово хочет послать Невесте, не желает и ли Он и Себя вверить ей? Писания никогда не были единственным источником, через который Церковь познавала Своего Жениха. Скорее Церковь использовала Писания лишь как способ оправдания своей проповеди, проповеди о своем опыте. Место встречи Жениха с Невестой после Вознесения - это и есть Предание.

Писание лишь говорит о Завете, но осуществляет себя этот Завет не в книге, а в Предании, в таинстве обожения. Чтобы плод Христова служения жил с людьми и в людях, исцеляя их, им нужно посылать Св. Дух. Но Дух не посылается без человеческой просьбы. Собственно, это и есть двойное служение Церкви, две стороны Предания: призывание, мольба о Его пришествии - и Его принятие. По замечательному выражению современного румынского богослова свящ. Димитрия Станилое, “Предание - это эпиклеза в широком смысле” [ ]. Это моление Церкви “ниспошли Духа Твоего Святаго на нас”, и это ответ Бога на эту мольбу.

Писание - это слово Бога к людям. Но религия - это диалог. И диалог не может совершаться лишь в той среде, где слышится лишь один Голос. Поэтому место диалога Бога и человечества - не Библия, но история.

Присутствие же Христа в истории, вне страниц Библии - это и есть Предание.

Только двуединство Писания и Предания может сохранить и объяснить уникальность христианства. Уникальность его в том, что оно не укладывается в религиоведческое деление религий на “пророческие” и “мистические”.
Пророческие религии говорят о том, как Бог открылся некогда в уникальной полноте некоторым собеседникам и обещал им еще большую полноту откровения в будущем, на грани истории. Опыт, характерный для осноположников таких традиций, считается уникальным и не требует соучастия в нем последующих поколений верующих. В истории появляется точка такой напряженности Богообщения, к какой не могут приблизиться все остальные моменты времени. Путь пророка неповторим - потому что пророк не сам нашел возвещаемую им истину, а был позван ею, настигнут и иногда даже понужден свидетельствавовать о ней.

Мистические религии, напротив, не делают принципиального различия между опытом первопроходца и опытом тех, кто приобретает его, следуя тем же путем. Путь, однажды обретенный и испробованный, доступен во всей своей полноте для любых времен. Как закон гравитации был всегда, и был не создан Ньютоном, но всего лишь угадан им - так и законы йоги вечны и неизменны. И если Ньютон по отношению к гравитации находится не в более привилегированном положении, чем любой другой человек, то и открыватель той или иной школы йоги никак не привилегирован по отношению к ее принципам по сравнению со всеми своими последователями. Поэтому здесь нет ощущения уникальности времени, ибо ни один момент истории не может претендовать на то, что в нем легче уловим отблеск Вечности, нежели в других исторических моментах.

Христианство же совмещает в себе и ощущение уникальности истории, ощущение неравноценности ее моментов, присущее историческим религиям, и убеждение мистических религий в том, что опыт Богообщения не замкнут в давно ушедшем отрезке истории.

Христианское Писание говорит об уникальном событии Воплощения, земной проповеди и Жертвы Спасителя. Но Писание, возвещая об уникальном и исторически ограниченном событии, не может быть способом, обеспечивающим пребывание Бога с людьми в других моментах истории. Бог может быть с каждым поколением, со всей историей только посредством Предания. “Только через Предание конкретное действие Бога, коснувшееся определенного момента истории, затрагивает всю историю и оказывается действенным для всех последующих времен” [ ].

В этой формуле важны оба акцента: речь идет об уникальном действии Бога, открывшемся в определенном моменте истории. И в то же время плод этого уникального события, то есть новая близость Бога, оказывается доступен в любой последующей точке истории. Хри-стианин, или, скажем иначе, христианский мистик может коснуться Вечности из любой точки времени.

Но то, что христианство сохраняет верность историческому Откровению, означает, что история не обесценивается. Предание дает людям Живого Бога, но плод этой встречи и свое осмысление ее человек должен проверять единственным мерилом Писания.

Если бы не было Писания - опыт, рождаемый в истории, мог бы давать слишком сильный “фон”, заглушающий Голос Жениха. Писание, зафиксировавшее события давно ушедшие и потому ушедшие из под нашего контроля и из под нашей перестроечной страсти, не позволяет настоящему с его сиюминутными “интересами” и пристрастиями бесконтрольно распоряжаться в церковном доме. Писание позволяет прислушиваться не только к настоящему. Древнее Писание избавляет от засилия сегодняшних газет.

Но если бы не было Предания - христианство рабствовало бы прошлому, а не служило бы Вечности. Если бы не было Предания - христианство рабствовало бы букве, и не освобождалось бы в Духе.

скачать всю книгу "Протестантам о Православии"]]> Admin Sun, 16 Nov 2008 22:12:33 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/27-svjashhennoe-predanie.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/27-svjashhennoe-predanie.html Священное Предание.

Понятие о Священном Предании.
Источником христианского вероучения служит Слово Божие или Божественное Откровение, возвещенное через пророков и апостолов и ими частью письменно, частью устно переданное Церкви (2 Фес. 2:15). Священное Предание и есть Слово Божие, только записанное не самими богодухновенными мужами, а их преемниками и учениками и устно переданное ими Церкви (ср. Деян. 13:5; 17:13; 20:31; 1 Фес. 2:13; 2 Тим. 2:2,и др.), которая с тех пор непрерывно и неизменно сохраняет его.

"Под именем Священного Предания разумеется то, что истинно верующие и чтущие Бога словом и примером передают один другому, предки - потомкам: учение веры, закон Божий, таинства и священные обряды" (Правосл. Катих.).



Источники, в которых дошло до нас Священное Предание.

Правила и постановления святых апостолов, семи вселенских и девяти поместных соборов, древние символы веры, литургии, мученические акты, древние церковные истории, творения святых отцов и учителей Церкви, церковно-богослужебная практика Церкви.



Священное Предание было первоначальным и единственным способом распространения Божественного Откровения.

Адам и последующие патриархи непосредственно от Бога получали откровения и устно передавали их своим современникам. Божественные истины хранились в памяти и из рода в род передавались. Пророк Моисей первый положил начало Священному Писанию, написав пять книг, из коих книга "Бытие" содержит истины, записанные им на основании предания. Однако Моисей в священные книги внес только часть учения, открытого Богом до него в течение четырех тысяч лет; напр., умолчал о пророчестве Еноха (Иуд. 1:14-15), ο прообразном значении жертв и др. Книгу закона (Пятикнижие) Моисей отдал на хранение священникам и старейшинам Израилевым, повелев положить ее "одесную ковчега завета" (Втор. 31:26) и через каждые семь лет читать закон "пред всем Израилем вслух" (стих 11); только царю вменил он в обязанность иметь для руководства список с книги закона (Втор. 17:18-20). Давая писаный закон Божий, или Священное Писание, Моисей повелел евреям соблюдать и закон Божий, сохраняемый в предании (Исх. 10:1-2; Втор. 4:9-10:32-33; 6:6-9, 20-25; 32:6-7). Из этих повелений Моисея видно, что Священное Писание не могло и не имело в виду лишить предание значения руководства, так как источником их была одна и та же воля Божия. Ο высоком достоинстве устно передаваемого откровения свидетельствует писатель кн. "Судей Израилевых" (2:10-11), праведный Иов (8:8-10; 15:17-19), Давид (Пс. 43:2-4; 77:3-7), Соломон (Еккл. 12:11), Исаия (38:19).

Господь Иисус Христос не написал ни одной книги и Свое Божественное учение передавал ученикам Своим словом и примером. Устно и апостолы распространяли веру и утверждали Церковь Христову, которая много лет существовала без новозаветного писания, и верующие руководились в деле соделания своего спасения одним Священным Преданием. Спустя восемь лет по вознесении Господнем апостол Матфей написал первую новозаветную книгу - Евангелие. "Матфей," - свидетельствует святой Ириней, епископ Лионский († 202 г.), "издал у евреев на их собственном языке писание Евангелия в то время, как Петр и Павел в Риме благовествовали и основали Церковь. После их отшествия Марк, ученик и истолкователь Петра, предал нам письменно то, что было проповедано Петром. И Лука, спутник Павла, изложил в книге проповеданное им Евангелие. Потом Иоанн, ученик Господа, возлежавший на Его груди, также издал Евангелие во время пребывания своего в Ефесе."

В последующее время по различным поводам, выдвигаемым жизнью Церкви, были написаны апостолами (восмью из "12 и 70;" хотя все они, несомненно, проповедовали, Мт. 28:19) остальные новозаветные книги. Так как в новозав. писаниях содержится только малая часть живой проповеди Иисуса Христа (Ин. 20:20; 21:25; Деян. 1:3) и Его апостолов (1 Петр. 5:12; 1 Кор. 4:17; 11:34; Деян. 20:31 ср. Еф. 1-6 гл. и др.), то и при существовании новозав. писания должно руководствоваться Священным Преданием.



Необходимость и значение Священного Предания.

Священное Предание и с появлением Святых Евангелий и апостольских посланий не утратило своего прежнего руководственного значения, не исключается Священным Писанием, но весьма необходимо, во-первых, для несомненного убеждения в подлинности и неповрежденности самого Священного Писания. Из Священного Писания не видно, кто написал книги, когда, где, и сколько их; на каком языке они первоначально были написаны; когда и при каких обстоятельствах были переведены сначала на славянский, а потом на рус. язык; подлинные ли они; кто напр., написал Евангелия? Ведь ни один евангелист не называет сам себя по имени; откуда же мы знаем имена? Эти недоумения, равно как недоумения по вопросу ο подлинности и каноническом достоинстве апостольских посланий и других священных книг, устраняются единственно Священным Преданием, хранимым православною Церковью. Священное Предание необходимо, во-вторых, для руководства к правильному разумению Священного Писания. В Священном Писании изложена "премудрость Божия, тайная, сокровенная" (1 Кор. 2:4; ср. 1 Пет. 1:12), есть в нем "нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают" (2 Пет. 3:16); "никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою" (2 Пет. 1:20). Апостолы только тогда уяснили написанное ο Христе "в законе Моисеевом и в пророках и псалмах," когда Он "отверз им ум к уразумению Писаний" (Лук. 24:44-45). "Слово Божие живо и действенно, и острее всякого меча обоюдоострого" (Евр. 4:12), т.е. одни при руководстве Церкви находят в нем путь ко спасению, а другие через произвольные толкования претыкаются, впадают в ереси и погибают. Объяснение Священного Писания Церковь православ. сохраняет от дней апостольских через своих отцов и учителей, которые толковали слово Божие согласно учению святых апостолов. Когда появлялись лжеучители, то Церковь в лицо своих пастырей и учителей на соборах опровергала извращения еретиками богооткровенных истин на основании Священного Предания и тем свидетельствовала единую истинную Православную веру, от Господа через апостолов преданную. "Не колеблясь говорю и всегда скажу," - пишет преподобный Викентий Лиринский († 450 г.), "что вселенская Церковь, побуждаемая всякого рода новизной от еретиков, через определения своих соборов не другое что-нибудь делала, как именно только то, что принятое ею прежде от предков по одному преданию подтверждала потом для потомков и собственноручным письменным удостоверением, заключая в немногих строках большое множество предметов и выражая, обыкновенно, для яснейшего уразумения таким или другим новым наименованием неновый смысл веры." Священное Предание необходимо, в-третьих, для правильного совершения таинств и для соблюдения священных обрядов в чистоте первоначального их установления. Церковь Христова ко времени появления Новозаветного Священного Писания уже имела в готовом виде свое устройство, почему апостолы, оставившие свои писания, и не имели задачи представить в них все установления христианские в полном виде. Писания их являлись по поводу разных случайных обстоятельств, были кратки, и в них не указаны чин богослужений, совершения таинств, содержание молитвословий и песнопений, правила церковного благочиния. Так в Священном Писании записано повеление Господа ο Святом Крещении (Мт. 28:19); а как совершать его, какие молитвы положены, это в Писании не показано. Равным образом не указан чин Святого Причащения, не указано, как благословлять, благодарить. Эти наставления и указания даны апостолами устно, показаны самим делом (1 Кор. 11:34; Филип. 4:9) и сохранены в Церкви по преданию, через "верных людей" (2 Тим. 2:2).



Заповедь ο "держании" апостольских преданий.

"Чему вы научились, что приняли и слышали и видели во мне, то исполняйте, и Бог мира будет с вами" (Филип. 4:9). "О Тимофей! храни преданное тебе" (1 Тим. 6:20). "Не уменьшай его," - объясняет святой Иоанн Златоуст, - "оно - не твое; тебе вверено чужое; не убавляй его."

"Что значит храни преданное тебе? Значит, - пишет преподобный Викентий Лиринский, - "сторожи, - потому что есть воры, есть враги, - чтобы между добрым семенем пшеницы, которое посеял на поле Своем Сын Человеческий, не посеяли они, когда спят люди, плевел (Мт. 13:37-39). Предание, говорит, сохрани. Что такое Предание? То, что тебе вверено, а не то, что тобою изобретено; то, что ты принял, а не то, что ты выдумал; дело не ума, но учения, не частного обладания, но всенародной передачи, - дело, до тебя дошедшее, а не тобою открытое, в отношении к которому ты должен быть не изобретателем, но стражем, не учредителем, но последователем, не вождем, но ведомым. Преданное, говорит, храни, то есть талант веры вселенской сбереги в целости и неповрежденности. Что тебе вверено, то пусть и остается у тебя, то ты и передавай. Ты получил золото, золото и отдавай." - "Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом, или посланием нашим" (2 Фес. 2:15). "Отсюда очевидно," - учит святой Иоанн Златоуст, - "что апостолы не все передали через Послания, но многое сообщали и не письменно; между тем и то и другое равно достоверно. Поэтому мы должны признавать достоверным и церковное предание. Есть предание, больше не ищи ничего."



Апостол хвалит за хранение его преданий.

"Хвалю вас, братия, что вы все мое помните и держите предания так, как я передал вам" (1 Кор. 11:2), т.е. в памяти своей держите переданное устно до написания этого (1-го) послания.

"Мы непрестанно благодарим Бога, что, принявши от нас слышанное слово Божие (т.е. устно преподанное), вы приняли не как слово человеческое (которое по произнесении скоро замирает), но как слово Божие, каково оно есть поистине, которое и действует в вас верующих" (1 Фес. 2:13), по которому устрояется жизнь всей Церкви, почему оно не может затеряться или забыться.



Апостол повелевает удаляться от нарушителей преданий.

"Завещаем же вам, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа удаляться от всякого брата, поступающего бесчинно, а не по преданию, которое принял от нас" (2 Фес. 3:6).



Апостолы пользовались преданием.

Апостол Павел указывает в беседе с ефесскими пастырями на слова, сказанные Господом Иисусом: "Блаженнее давать, нежели принимать" (Деян. 20:35), - незаписанные в Евангелиях и взятые из предания. На основании предания апостол говорит ο явлениях воскресшего Иисуса "более, нежели пятистам братий в одно время," - "Иакову," - "(70) апостолам" (1 Кор. 15:6-7) и называет по именам двух египетских чародеев (2 Тим. 3:8). Апостол Иуда также из предания записал ο споре архангела Михаила с диаволом (1:9) и пророчество Еноха (стих 14-15). Святой Лука написал Евангелие, пользуясь преданием (Лук. 1:2-3).



Свидетельства древних отцов ο Священном Предании.

Евсевий, епископ Кесарии Палестин. († 340 г.), пишет, "что святой Игнатий Антиохийский († 107 г.) своими устными беседами и наставлениями укреплял христиан тех городов, через которые путешествовал, и увещевал более всего беречься возникавших и распространявшихся именно тогда ересей. В особенности же убеждал твердо держаться апостольских преданий, которые для безопасности счел нужным подтвердить собственным свидетельством и заключить в письмена."

Папий, епископ Иерапольский, говорит: "если мне случалось встречать кого-либо, обращавшегося со старцами (апостолами), то я заботливо расспрашивал об учении старцев; напр., что говорил Андрей, что Петр, что Филипп, что Фома или Иаков, что Иоанн или Матфей, либо кто другой из учеников Господа, что Аристион и пресвитер Иоанн, ученики Господни. Ибо я полагал, что книжные сведения не столько принесут мне пользы, сколько живой и более внедряющийся голос."

Святой Ириней, епископ Лионский, учит: "когда же мы отсылаем их (еретиков) к тому преданию, которое происходит от апостолов и сохраняется в церквах через преемство пресвитеров (епископов), то они противятся преданию, говоря, что они премудрее не только пресвитеров (еписк.), но и апостолов, и что они нашли чистую истину. Ибо [говорят] апостолы к словам Спасителя примешали нечто от закона... С такими-то людьми мы должны, любезный друг, сражаться, - c людьми, которые подобно змеям, стараются отовсюду ускользнуть... Все, желающие видеть истину, могут во всякой Церкви узнать предание апостолов, открытое во всем мире; и мы можем перечислить епископов, поставленных апостолами в Церквах, и преемников их до нас, которые ничего не учили и не знали такого, что эти еретики бредят." Поименовав еписк. Римской Церкви, святой Ириней продолжает: "В таком порядке и в таком преемстве церковное предание от апостолов и проповедь истины дошли до нас. И это служит самым полным доказательством, что одна и та же животворная вера сохранялась в Церкви от апостолов доныне и предана в истинном виде... Многие племена варваров, верующих во Христа, имеют спасение свое без хартии или чернил, написанное в сердцах своих Духом, и тщательно блюдут древнее предание... Принявшие эту веру не письменно суть варвары относительно нашего языка, но в отношении учения, нрава и образа жизни они по вере своей весьма мудры и угождают Богу, живя во всякой правде, чистоте и мудрости. И если бы кто стал проповедовать этим людям еретические измышления, говоря с ними на их собственном языке, тотчас бы, зажимая уши, убежали, как можно далее, не терпя даже слышать богохульную беседу. Таким то образом, вследствие того древнего апостольского предания, они даже не допускают в ум свой чудовищной речи еретиков."

Ориген († 255 г.) говорит: "мы должны хранить церковное учение, преданное от апостолов через порядок преемства, и пребывающее в церквах даже доселе: только той истине должно веровать, которая ни в чем не отступает от церковного и апостольского предания."

Святой Василий Великий († 379 г.) свидетельствует: "Какое Писание научило нас в молитве обращаться к востоку? Кто из святых оставил нам на письме слова призывания при показании (Богу Отцу, как читается в литургии святого Василия Великого) Хлеба благодарения и Чаши благословения? Ибо мы не довольствуемся теми словами, ο которых упомянули апостол и Евангелие, но и прежде и после них произносим другие, как имеющие великую силу к совершению таинства, приняв их из не изложенного в Писании учения. Благословляем же и воду крещения, и елей помазания, и даже самого крещаемого по каким изложенным в Писании правилам? Не по соблюдаемому ли в молчании и таинственному преданию? Что еще? Самому помазанию елеем научило ли какое писаное слово? Откуда и троекратное погружение крещаемого человека? Из какого Писания взято и прочее, относящееся к крещению: отрицаться сатаны и ангелов его? Не из этого ли необнародованного и сокровенного учения, которое отцы наши соблюдали в непытливом и скромном молчании, очень хорошо понимая, что достоуважаемость таинств охраняется молчанием? На что непосвященным непозволительно даже и смотреть, прилично ли было бы учение ο том выставлять на показ письменно?

Преподобный Викентий Лиринский пишет: "Итак, часто со всеусердием и величайшим вниманием обращаясь к весьма многим украшенным святостью и даром учения мужам с вопросом: каким бы образом можно было мне, следуя верным, как бы царственным и прямым путем, отличить истину вселенской веры от лживости еретического уклонения, - я всегда и почти от всех получал ответ такого рода: если я или другой кто захотел бы узнать обманы и избежать козней появляющихся еретиков и пребыть в здравой вере здравым и невредимым, то должен, с помощью Божиею, оградить свою веру двояким образом. Во-первых, авторитетом Священного Писания (divinae legis), а во вторых, Преданием вселенской Церкви. Но, быть может, кто-нибудь спросит: ведь канон священных книг всесовершенен и всегда вполне вразумителен при снесении одних мест его с другими, поэтому что за надобность присоединять к нему (еще) авторитет церковного разумения? Та надобность, что Священное Писание, по самой его возвышенности не все понимают в одном и том же смысле, но один толкует его изречения так, другой иначе; так что почти сколько голов (hominies), столько же, по-видимому, можно извлечь из него и смыслов. Ведь по своему изъясняет его Новациан, по своему - Савеллий, по своему - Донат... Α потому-то, вследствие такого множества изворотов крайне разнообразного заблуждения, и совершенно необходимо, чтобы нить толкования пророческих и апостольских писаний направлялась по норме древнего и вселенского понимания. В самой же вселенской Церкви особенно должно заботиться ο том, чтобы содержать то, во что верили повсюду, всегда, все... Должно, впрочем, заметить, что мы обязаны с величайшим усердием исследовать эти согласные суждения древних святых отцов и следовать им не относительно всех каких-либо маловажных вопросов божественного закона, но главным образом только касательно правила веры.



Опровержение сектанских возражений.

Сектанты говорят:

1) Слово Божие запрещает руководство преданием (Мт. 15:1-9; Мр. 7:5-13; Кол. 2:8-22).

В указанных местах говорится не ο Священом Предании, которое по существу своему не может противоречить Священному Писанию, так как один и тот же Бог есть Виновник того и другого источника вероучения, а ο "преданиях старцев," - "преданиях человеческих," - "заповедях и учениях человеческих," устранявших заповеди Божии (Мт. 15:6), извращавших учение Церкви ο лице Иисуса Христа (Кол. 2:8), Которого колосские лжеучителя признавали тварным существом, одним из ангелов. Старцы бывают различные (2 Ин. 1:1; 3 Ин. 1:1; ср. Мт. 15:2; Мр. 7:3).

Церковь православная, согласно слову Божию, предостерегает верующих от этих последних преданий, но заповедует держаться только апостольских преданий (2 Фес. 2:15), записанных ли самыми апостолами ("посланием нашим") или их учениками и преемниками ("словом"). Сектанты поступают наоборот: апостольские предания отвергают, а тщательно хранят "предания человеческие." Так напр., не предания ли человеческие: "Вероучение русск. еванг. христиан-баптистов," - "Проектное изложение Евангельской веры, или вероучение евангельских христиан," - "Гусли," - "Тимпаны," - "Кимвалы," - "Заря жизни," - "Новая арфа," постановления съездов сект. и др.? Не "предания ли человеческие" - чины преломления, крещения и пр., совершаемые сектантами?

2) Предание есть "иное благовествование," поэтому нужно его отвергать (Гал. 1:8-9).

Священное Предание не "иное благовествование," будто не согласное с благовествованием апостолов, а истинное учение их. Апостол Павел повелевает галатийским Церквам держаться его учения, которое он возвестил им, очевидно, устно до написания послания: "что мы благовествовали вам," - "как прежде мы сказали," - "что вы приняли." Это устное благовестие апостольское и есть Свящное Предание, хранившееся в (апостольск.) символе веры, в священнодействиях и вообще в установлениях церковных.

Анафема - не христианам, державшим Священное Предание, а тем, кто будет учить несогласному с ним. Коринфских христиан апостол хвалит за держание его преданий, фессалоникийских - призывает "стоять" (т.е. не колебаться, не сомневаться в истинности апост. преданий) и "держать" их. Сам апостол пользовался Священным Преданием (Деян. 20:35; 2 Тим. 2:8) и даже изречениями языч. писателей: Арата (Деян. 17:28), Эпименида (Тит. 1:12).

3) Предание не нужно, так как оно есть мудрствование "сверх того, что написано" (1 Кор. 4:6).

Апостол, имея в виду, что коринфские христиане разделились на партии из-за учителей (1 Кор. 1:12) и превозносились друг перед другом, обличает их за эти разногласия (1:13; 3:1-4), убеждает, что из-за учителей не должно превозноситься и разделяться (3:5; 9:21-23). Достоинство апостолов и учителей Церкви определяется не внешними качествами (напр., ученостью, красноречием), а верностью Христу (4:1-2). Суд ο степени этой верности принадлежит Господу, а не коринфянам (стих 3-5). Это (т.е. все сказанное выше ο значении апостол. и учител.), говорит Апостол, я применил к себе и Аполлосу ради вас, чтобы вы не мудрствовали ο проповедниках "сверх того, что написано" (больше, иначе, чем написано здесь, в этом послании) и не гордились друг пред другом их достоинствами. "Коринфяне," - пишет блаженный Феодорит, - "разделившись на толки и положив называться, одни - именем одного, а другие - именем другого, препирались одни с другими, и каждый усиливался своему учителю отдать первенство пред другими." - "Это я переложил на себя и Аполлоса ради вас, чтобы от нас вы научились, как мы, так и вы, не мудрствовать более, нежели написано, т.е. не хвалитесь мудростью," - объясняет святой Ефрем Сирин († 373), - "ибо написано ο ней, что она есть глупость пред Богом (1 Кор. 3:19), и как ею, так и всем прочим, да не надмевается один пред другим."

В приведенном сект. месте совсем нет речи ο Священном Предании, как равно и ο том, будто оно излишне при существовании Священного Писания.

4) Апостол Иоанн запрещает иметь предание (От. 22:18).

Здесь апостол ничего не говорит ο Священном Предании. Он запрещает делать какие-либо изменения в "книге сей" ("Откровение святого Иоанна"): прибавлять к содержанию ее какое-либо свое измышление и убавлять изложенное в ней.

Апостол Иоанн признавал устное наставление лучшим способом сообщения истин веры и нравоучения (2 Ин. 1:12; 3 Ин. 1:13-14) и тем показал, что многое и важное для утверждения в жизни христианской не было ими (апостолами) записано. Это устное наставление и есть Священное Предание, которое не противоречит, как думают сектанты, Священному Писанию, а находится с ним в полном согласии, так как есть слово тех же апостолов, которые написали новозаветные книги.

5) Священное Писание Господь признавал единственным руководством для верующих (Лук. 16:29).

Сектанты ложно приписывают Господу свои измышления. Если Господь признавал Свщенное Писание единственным руководством для верующих, то почему Он не благоволил Сам записать Свое учение? Почему в апостольской Церкви до появления Евангелия от Матфея был многолетний период отсутствия новозаветных Священных Писаний? Чем как не Священным Преданием тогда христиане руководствовались? Сам Господь сказал апостолам: "учите все народы... соблюдать все, что Я повелел вам" (Мт. 28:19-20); "Дух Святой... научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам" (Ин. 14:26). Где же это "все" учение Христово сохранялось до появления новозаветных священных книг и сохраняется после появления Священного Писания, в котором многое не записано?

Если допустить сектантское понимание данного места: "у них есть Моисей и пророки, пусть слушают их" (о Священном Предании, мол, здесь не сказано, поэтому оно излишне), - то нужно принимать одно ветхозаветное Священное Писание, да и то не в полном составе: только Пятикнижие Моисея и пророков (т.е. книги историч., учительн. и пророч.) без псалмов (Священное Писание составляли "закон Моисеев, пророки и псалмы" - Лук. 24:44-45); не нужны тогда и новозав. книги, ο них ведь также не упоминается. Надлежащий смысл разбираемого места (Лук. 16:29-30), по объяснению блаженного Феофилакта, такой: "Ты, говорит, не так печешься ο братьях, как Бог, Творец их. Он приставил к ним бесчисленных наставников... Как сам, слыша Писания, не верил и слова их считал баснями, так предполагал и ο братьях своих, и, судя по себе, говорит, что они Писаний не послушают, как и сам он, но, если кто воскреснет из мертвых - поверят."

6) Апостол Павел отвергает предание (2 Тим. 3:16-17).

Апостол выражением "все Писание Богодухновенно и полезно" не отрицает руководственного значения Священного Предания. Он не мог противоречить себе (2 Кор. 1:18); тому же Тимофею заповедует: "О, Тимофей! храни преданное тебе" (1 Тим. 6:20), "пребывай в том, чему научен, зная, кем ты научен" (апостолом Павлом устно; 2 Тим. 3:14), "что слышал от меня при многих свидетелях (а не прочитал в Писании), то передай (а не напиши) верным людям" (2 Тим. 2:2; ср. 2 Тим. 1:13; 2 Фес. 2:15).

7) В Писании изложено все учение Христово, и потому предание излишне (Деян. 1:1).

Слова "о всем, что Иисус делал и чему учил" не означают, что дееписатель в Евангелии изложил все учение и все дела Иисуса Христа (ср. содержание Евангелия Луки с другими Евангелиями; Ин. 21:25), а указывают на относительную полноту и обстоятельность его повествования. "О всем" не значит "все написал." Сам евангелист Лука засвидетельствовал важность и руководственное значение Священного Предания и согласие его с Священным Писанием. Он свое Евангелие написал, заимствуя для него содержание из Предания (Лук. 1:1-2), и с тою целью, "чтобы ты (Феофил) узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен" - (κατηχήθης от κατηχέω, оглашаю, устно наставляю, - стих 3-4).

Святой Иоанн Златоуст в объяснение (Деян. 1:1) пишет: "но ведь Иоанн разъясняет, что невозможно было описать всего (Ин. 21:25). Как же скажешь: Лука говорит "о всем"? Но он сказал не "все," а "о всем," а это значит то же, что, в общем и сокращенно; или иначе: он говорит обо всем, что особенно важно и нужно."

8) Предание излишне, так как написанного в Евангелии достаточно для веры во Христа и спасения (Ин. 20:31).

В предшествующем стихе (30) апостол говорит, что Иисус Христос сотворил много чудес, "о которых не написано в книге сей," - "Сие же написано," т.е. из многих чудес число записанных достаточно для утверждения веры в Богочеловека. Следовательно, Апостол в приведенном месте указывает цель записи им чудес Иисуса Христа, но не говорит, что Священное Писание нужно признать единственным источником христианской веры. "Нο почему они (евангелисты) не ο всех (чудесах) рассказали? Преимущественно по их множеству," - отвечает святой Иоанн Златоуст, - "а потом, они думали и то, что кто не поверит сказанному, тот не поверит и большему, а кто примет это, тому ничего больше не нужно будет для утверждения в вере. Впрочем, мне кажется, что здесь евангелист говорит только ο знамениях, бывших после воскресения, почему и замечает: "пред учениками Своими" (стих 30). Как до воскресения нужны были многие чудеса для того, чтобы уверовали, что Христос есть Сын Божий, так после воскресения для того, чтобы убедились, что Он воскрес."

скачать]]> Admin Sun, 16 Nov 2008 13:32:54 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/15-istorija-posle-khrista-rastrata-ili-nakoplenie.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/15-istorija-posle-khrista-rastrata-ili-nakoplenie.html
Диакон Андрей Кураев

Протестантизм отличается от православия и католичества тем, что из двух источников духовных знаний — Писания и Предания — протестантизм признает только первый. Solа Scriptura. Только Писание. Этот лозунг протестантизма привлекателен лишь до тех пор, пока не задумаешься: а что же именно осталось за скобками этого solа. Что ис-ключается этой формулой? Жить по Писанию — прекрасно. Но что уходит из поля зрения человека, который читает только Евангелие? — Уходит Предание. В реальности это означает, что философский и религиозный кругозор обычного убежденного протестанта значительно уже круга знаний убежденного православного: из церковной библиотеки он избирает одну Библию, объявляя все остальное ненужным умствованием. Августин и Златоуст явно оказываются обременительным чтением, интересным только для историков. Православие — это библиотека; “евангелизм” — религия одной книги. Баптисты не видят смысла в Литургии — и значит, напрасно написаны хоры Чайковского и Рахманинова, и Гоголю надлежало бросить в печь не только второй том “Мертвых душ”, но и рукопись своих “Размышлений о Божественной Литургии”. Раз икона есть нечто иное, чем Евангелие, то из принципа Solа Scriptura неизбежно следует, что преп. Андрей Рублев не более чем идолопоклонник…

Поэтому позиция протестантов по отношению к православию оказывается культурно-нигилистической. Если даже Грецию газета “Протестант” называет “страной, закрытой для Евангелия” (это страну, на языке которой Евангелие было написано!), — то Россия тем более воспринимается американскими миссионерами как пустыня, в которой до их приезда если и было какое-то христианство, то все сплошь зараженное “средневековыми искажениями”. “Мы, русские, — пишет современный проповедник баптизма П. И. Рогозин в своей книге, столь же невежественной, сколь и агрессивной, — принявшие христианство спустя девять веков после его основания, унаследовали его от Греции уже тогда, когда христианство было сильно засорено, испытало на себе влияние различных государственных систем и пропиталось византийским язычеством. Приняв христианство не из первоисточника, а как бы из вторых рук, мы приобщились ко всем его “готовым” вековым наслоениям и заблуждениям” . Ну да, если славяне приняли Евангелие из рук свв. Кирилла и Мефодия — это замаранные “вторые руки”, а вот современные российские ученики Билли Грэма, несомненно, получили Евангелие из “первых рук”.

Баптистский журнал уточняет список родовых дефектов русского православия: «Каковы же были особенности греческого богословия, воспринятые Киевской Русью и выразившиеся в церковном устройстве? Надо иметь в виду, что за тысячу лет существования этой исторической церкви она во многом отошла от евангельского христианства. Уже ко времени первого Вселенского собора в Никее, в 325 году, в практике церкви существовали поминовения мертвых и молитвы, обращенные к ним, крещение детей и культ Богородицы. Но главным отступлением было следующее: идея о вселенской видимой церкви, состоящей из епископов ; вера в то, что таинства магическим образом сами в себе имеют преображающую благодать; образование особого класса духовенства, которое только и могло эти таинства преподавать. На чем основывались все эти отступления от евангельского здравого учения и простоты? На признании совершенной непостижимости Бога человеческим разумом . Отсюда вытекала необходимость некоей мис-тической обрядности или магических действий, чтобы как-то при-близиться к неведомому Богу, и значит были необходимы и специальные служители для совершения таинств, класс духовенства, и специальные здания - храмы, которые являлись бы Домом Божиим» .

Элементарная логика приводит к неизбежному выводу о том, что в России со времен князя Владимира христиан вообще не было : ведь баптистская догматика запрещает крещение детей, а на Руси вот уже тысячу лет поколение за поколением в детстве проходили через крещальную купель. И вот оказывается, что Сергий Радонежский и Достоевский, Серафим Саровский и Павел Корин, священномученик патриарх Тихон и те, кого Ключевский назвал “добрые люди древней Руси” — все они не были христианами, ибо были крещены в детстве.

Баптистский историк Л. Корочкин в брошюре “Христианство и история” уже сказал, что Александр Невский не может считаться святым (в отличие, скажем, от любого баптиста) на том основании, что, защищая Русь от крестоносцев (это-то зачем надо было делать?!), он убивал людей , а Василий Блаженный никакой не “юродивый Христа ради”, а просто психически больной. А уж какими лютыми грешниками предстают древнерусские иконописцы – можно понять из письма протестантской неофитки, присланного мне в Духовную Академию: «Раньше я очень верила в иконы, в их непогрешимую святость, Молилась перед ними на коленях, обращалась с молитвами не только к Богу, но и к умершии святым. Бывало, что и засну с иконой на груди. По профессии я художник и позволяла себе написание икон, бывало и продавала их и дарила людям. Не знала я до прочтения Библии как мерзостно то, что я делала… Когда я прочла всех 17 пророков, где они в один голос призывают людей верить в Бога Живого, я вдруг поняла весь ужас сво-его грехопадения. Я кинулась к иконам, посрывала их со своих мест и без всякого замешательства и без тени сомнения бросила их в растопленную печь. «Господи, прости меня! Унизила я тебя идолопоклонством своим. Пусть высохнут мои руки – рисующие кумиров пусть высохнет мой язык – уповающий на мертвецов, пустья ослепну и никогда не увижу икон». Теперь я поняла – не по пути мне с православной церковью… Ставить муляж Иисуса Христа распятого на древе в храме Бога Живого – кощунство и идиотизм. Я – одна из немногих, кто отделился от общего стада, вернее сказать: кого Господь отделил» .

И сто лет назад протестанты проповедовали такое же резко негативное отношение к православию: «На “Международной Миссинерской Конференции студентов в Лондоне” решено - непременно весь мир просветить Христианством в течение жизни и деятельности нынешнего поколения. К числу языческих стран, которые решено просветить, причислены и Россия с Грецией» ( св. Николай Японский. Запись в дневнике 14.2.1901) .

По протестантской логике выходит, что со смертью последнего апостола умер последний христианин. Нет, более строго: в ту минуту, когда последний из новозаветных авторов поставил точку в своем последнем послании, люди вновь стали далеки от Бога. Бог ничего больше не может и не имеет права сказать людям. И люди более никогда не могли сказать о своем сердце, о том, что в нем происходит во время его странствия к Богу, ничего сверх того, что было запечатано библейской обложкой. “Если кто прибавит слово к книге сей…”.

Так мыслят протестанты. Протестантское и православное мировосприятие более, чем вопрос об иконах, разнит отношение к истории. Протестантизм — это внеисторическое мировоззрение. Из него уходит история людей, история Церкви. В истории ничего не копится, не происходит. Бог прекратил говорить с написанием последней новозаветной книги, а сами по себе люди ни к чему доброму не способны: “по своей природе человек является не только чадом зла, но еще и преступником и даже уголовником” . Святоотеческая традиция никогда не видела в человечестве сборище амнистированных уголовников и потому иначе относилась к плодам человеческого творчества: “Мы одни из всех тварей, кроме умной и логической сущности, имеем еще и чувственное. Чувственное же, соединенное с логосом, создает многообразие наук и искусств и постижений, создает умение возделывать (культивировать) поля, строить дома и вообще создавать из несуществующего (хотя и не из полного ничего — ибо это может лишь Бог). И это все дано людям. Ничего подобного никогда не бывает у ангелов”, — говорил св. Григорий Палама . И в самом деле ангел — это ведь вестник. От почтальона не ждут, чтобы он творчески переиначивал порученную ему телеграмму, потому еще за тысячу лет до Паламы св. Иоанн Златоуст подтверждал: “не ангельское дело творить” . И, напротив, — “Бог соделал человека участником в творчестве”, — пишет преп. Ефрем Сирин . Поэтому и возможно Предание: Бог способен творить за пределами Библии, а человек способен не только ко греху, но и к сотрудничеству с благодатью.

Отсюда исходит различие протестантского и православного отношений к Преданию. В перспективе протестантского богословия, отрицающего Предание и созидательный смысл церковной истории, трудно объяснить, зачем в Библию включена книга Деяний. Зачем рассказы о жизни и проповеди Спасителя дополнены первой церковной хроникой? Зачем рассказывать о поступках людей, если уже сказано о том, что совершил Единственный Посредник?
Библия исторична. Это история народа, а не жизнеописание Моисея. Этого-то исторического дыхания и доверия к действию Бога в истории людей и лишен протестантизм. В своем историческом антицерковном нигилизме он утверждает — незачем всматриваться в дыхание Духа в людях, давайте изучать только слово Бога и не будем интересоваться тем, как люди слышали это Божие слово. Но слово Божие обращено все-таки именно к человекам…

История человечества готовилась к приятию Евангелия, и в истории же, в людях всходили и продолжают всходить те дары, ради которых Евангелие было дано. Анти-исторический нигилизм протестантов может быть принят только при одном допущении: если считать, что Писание — это метеор, лишь в одно мгновение пронесшийся по земному небу. Из надысторической выси однажды ворвался к нам вихрь Откровения, оставил следы, закрепленные новозаветными текстами, и вновь воспарил в заисторические и зачеловеческие дали. Людям осталось только одно: изучение тех знаков, что остались от Посещения. Огонь вырвался наружу, опалил, выплавил скалы, оставил на них странные потеки и спрятался. Метеорит давно окончил свой полет. Евангельский огонь погас. Христос ушел, а вместо Себя оставил только книгу. Всё, что мы знаем о Христе и о Боге — “геологам” известно лишь из книжки. Из Евангелия. Геологи-теологи могут изучать рассказы апостолов о том, как Бог изменил их сердца. Но больше ничьим свидетельствам о том же самом Огне они не верят. Остальные люди не всегда правильно (с точки зрения последней гео(тео)логической комиссии) понимали значение завещанных нам слов. Геологи, не имея личного опыта соприкосновения с тем огнем, изучают эту метеоритную воронку, эти странные потеки на древних скальных породах, и по особенностям той или иной необычно оплавленной скалы строят свои предположения о том, что же это был за огонь и откуда он мог придти.

Евангелие для гео-теологов — лишь объект для изучения; это пассивный материал, пассивный текст, который лежит и ждет умного и понятливого читателя (оно столетиями ждало своих баптистских и адвентистских толкователей, терпеливо снося насилия со стороны православных и католиков).
А что, если Евангелие само живет? Если оно активно? Что, если оно не ждет читателя, а само создает его? Что, если “благодать Твоя, Господи, ходит в след безумных и заблудших и взывает к немудрым: не объюродевайте во грехах ваших”? . А вдруг Христос действительно посреди нас и продолжал в третьем веке, в девятом или девятнадцатом творить дела не меньшие, чем в веке первом? “Бог не в храмах рукотворенных живет”, — и именно поэтому православие не считает, что Дух Святой оказался замкнут в стенах сионской горницы, что дар Пятидесятницы недоступен никому, кроме тех, кому посчастливилось находиться в том доме в тот час. Но если “Христос вчера и сегодня и во веки Тот же” (Евр. 13, 8) и если Дух действует не только в сионской горнице, то, значит, и в других людях, не только в апостолах, могли проявить себя дары Духа.

С точки зрения православия книга Деяний тем и драгоценна, что она подтверждает: обетование Христа (“Я с вами… Дам вам Утешителя”) исполнилось. Его дар оказался действенным: с нами Бог. Бог не только был с нами, но и есть. Бог с нами не только во дни Своей земной плоти, но и после. И после того, как Он вознес с земли Тело, рожденное Марией, Он оставил здесь То Свое Тело, которое Он создал Себе Сам на Тайной Вечере. Бог с нами, потому что Своим Телом Он соделал Свою общину, Свою Церковь (Кол. 1, 24). И книга Деяний — это первый экклезиологический трактат, первое прикосновение к тайне Церкви. Это рассказ о действии Духа в людях. Неужели оно прекратилось? Для протестантов книга Деяний закрывает историю Церкви. В дальнейшем они видят лишь историю блужданий, искажений и измен (странным образом прекратившихся лишь с появлением их общины). Для православных же книга Деяний открывает историю Церкви.

Значит, говоря словами Л. Успенского, “не следует упрощать проблему: если чего-то не было в первые века христианства, это не значит, что этого не нужно и в наше время” . И, следовательно, если Григорий Богослов говорит нечто, чего не говорил Иоанн Богослов — это не обязательно есть искажение апостольского слова. Церковь есть живой организм, а для живого свойственно развитие. И поэтому баптистские уверения в том, что они вернулись к “апостольской простоте”, неубедительны: нельзя заставить взрослого человека вновь влезть в колыбель и носить детские одежды, как бы милы они ни были. Христианство уже взрослое. Ему две тысячи лет, и это древо, разросшееся за два тысячелетия, нельзя вновь обрезать до размеров и форм того росточка, с которого оно начиналось на заре христианства.

Для человека естественно самое главное в своей жизни выражать формами искусства, и нельзя же запрещать всякую религиозную живопись лишь из предположения о том, что апостольская община ее не знала! Для человека естественно искать осознания своей веры, естественно стремиться пронести во владения разума то, что он обрел в опыте Откровения — не для того, чтобы проверить разумом Откровение, а для того, чтобы научить разум жить с Откровением, чтобы тот опыт, который дается сердцу, сделать предметом умного рассмотрения. И если Церковь не сразу привлекала философский ин-струментарий для разъяснения своей веры и надежды — это не значит, что все наработки послеапостольского богословия должны быть отменены. Христос сравнивал Царство Божие с растущим семенем, древом, закваской. И что же пенять дереву за то, что оно не осталось семечком, но вобрало в себя всю сложность мира и человека! Древо, оставленное Христом “после Себя”, проросло сквозь историю, вобрав в себя ее соки и срастворив их с токами Небес. И только человек, стыдящийся Христа и тайны воплощения Бога, может сказать, что Церковь “зря связалась” с “миром сим”.

Да, Писание — норма христианской веры и жизни, это камертон. Но разве может камертон заменить весь хор? Разве заменяет таблица умножения реальную работу математика? Разве издание учебника русской грамматики налагает вето на появление стихов Пушкина или романов Достоевского? Нельзя противоречить канону. Но нельзя противоречить и правилам русского языка. Делает ли установление правил речи излишним последующее развитие литературы? Разве признание посланий Павла богодухновенными заставляет пренебрежительно отнестись к “Исповеди” Августина?

Что вообще значит Православие? Это Евангелие плюс благодарное приятие его воздействия на тех людей разных времен, культур и народов, которые всецело открылись Христовой вести. Православие — это доверие к Богу как к Господину истории. Для православного немыслимо представление о том, что опыт откровения и Богообщения, который был у апостолов, затем стал вдруг недоступен. Нам кажется странным это “новое учение” о том, что Христос на полтора тысячелетия забыл своих учеников и оставил их заблуждаться в вопросах, имеющих значимость для спасения (ибо это противоречит догмату о человеколюбии Творца).

Православию чужда тотальная подозрительность, которая полагает, что “был один христианин на свете — и того распяли”. Православие полагает, что на пространстве двух тысячелетий христианской истории было немало людей, которые расслышали своим сердцем Евангелие и не исказили его ни в своей жизни, ни в своей проповеди. В классической книге монашеской духовности, в “Лествице” говорится, что “монах есть тот, кто держится одних только Божиих слов и заповедей во всяком времени и месте и деле” . А, по замечанию прот. Иоанна Мейендорфа, Церковь в своем “Символе веры” называет себя апостольской, а не святоотеческой потому, что святым отцом становится тот, кто в адекватных словах смог проповедовать своему времени изначальную апостольскую веру и являть в себе Евангельскую жизнь.

Для православного мировосприятия очень дороги евангельские притчи о Царстве Божием. Это притчи о терпении и смирении Божием. Царство Божие не приходит “заметным образом”, оно не просто вторгается в историю извне, — оно забрасывается в человеческий мир, но постепенно зреет и всходит внутри этого мира. Таковы притчи о зерне, о закваске, о “горчичном зерне”.

И еще особо дороги православному сердцу прощальные слова Христа: “Се, Я с вами во все дни до скончания века” (Мф. 28, 20). Из этих “всех дней” протестантская экклезиология вынуждена исключить те дни, что прошли между временем апостолов и появлением той деноминации, от имени которой проповедует протестант (в мягком варианте это время от императора Константина до Лютера, в жестком — от апостолов до, скажем, возникновения пятидесятников) .

Православные же не могут провести грань между эпохой “нас-тоящей Церкви” и веками “полуязыческого псевдохристианства”. Мы не можем ограничить время действия Духа Христова периодом жизни апостолов. Мы не видим перелома между апостольской Церковью и последующей. Дары, бывшие у апостолов, мы видим и в христианах последующих поколений (“Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание” — Гал. 5, 22-23). Я эти дары видел у своих современников. Протестанты скажут, что они их у православных не видели? Что ж — это будет суждением, характеризующим лишь их опыт, их мир, но не мир право-славия.

Вообще же позиция человека, утверждающего “я не видел”, “я не встречал”, “мне не попадалось”, всегда слабее позиции тех, кто говорит: а мы там были, и о том, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и осязали руки наши, о том возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами. Да, да, я здесь прилагаю к протестантам тот аргумент, который мы (и православные, и протестанты) так часто используем в полемике с неверующими. Как может судить о религии человек, не имеющий, не переживший вообще никакого религиозного опыта? Не будут ли его суждения столь же компетентны, как суждения глухого о музыке? Не такова ли цена “научно-атеистическим” трактатам, как и диссертации слепорожденного по истории живописи? Знают же протестанты и используют аргумент путешественника скептику-домоседу: если ты, соседушка, не был в Иерусалиме и не знаешь дороги туда, это еще никак не означает, что Иерусалима действительно нет, что попасть туда невозможно и что все рассказы путешественников не более чем выдумки . Так вот, именно отталкиваясь от религиозного опыта можно этот аргумент путешественника переадресовать про-тестантам: братья, ну если не паломничали вы по православным монастырям, если вы не ощущали тихого веяния духа в монастырских кельях, если не взлетало облегченно ваше сердце после исповеди и вы не ощущали в своих жилах кровь Христа после причастия — то хотя бы не торопитесь со своими отрицаниями. Не у всех опыт прикосновения к православию был столь печален и бесплоден. Иначе и православия бы не было.

И даже если мы заведем речь о грехах и болезнях современного православия — то ведь все равно не удастся провести границы между “церковью безгрешной” и “церковью согрешившей”. “Вся Церковь есть Церковь кающихся, вся она есть Церковь погибающих”, — еще в четвертом веке сказал преп. Ефрем Сирин . Грехи, знакомые нам по нам самим, по нашим современникам и из истории Церкви, были и в апостольские времена, и в апостольских общинах (и властолюбие, и споры, и расколы, и честолюбие, и непонимание Христа, и преувеличенный материальный интерес, и законничество, и либертинизм ). Апостольским Церквам говорит Христос: “Ты оставил первую любовь твою знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв Я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны пред Богом Моим ты не холоден, ни горяч ты говоришь: “я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды”; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг” (Откр. 2, 4; 3, 1-2; 3, 15-17). И уже апостолам приходилось говорить своим ученикам: “Вы шли хорошо: кто остановил вас?” (Гал. 5, 7).

С давней поры в монашеских книгах есть рассказ о двух монахах, которые пошли по делам в город и там были соблазнены блудницами. Вернувшись в монастырь, они покаялись, а для исправления и оплакивания грехов собор старцев определил им провести какое-то время у себя в кельях без всякого общения, но только в молитвах. По прошествии этого времени епитимьи оба грешника вышли из своих келий. Один был бледен, и глаза его были красны от слез. Другой — весел и без следов плача. Братья спросили первого: что ты делал в это время? — Плакал и просил Господа простить мне мой грех. Затем спросили второго: а ты как провел это время? — Радовался и благодарил Бога за то, что Он простил мне мой грех и позволил вернуться к монашеской жизни. Старцы посовещались и сказали, что оба пути хороши… Эти два монаха и есть два основных настроения исторического православия. Мы знаем наш грех и не отрицаем его (хотя и состоит он совсем не в почитании икон, как кажется протестантам). Но мы знаем и благость Божию. “Ибо что же? если некоторые и неверны были, неверность их уничтожит ли верность Божию? Никак. Бог верен, а всякий человек лжив” (Рим. 3, 3). Когда православный человек читает это слово апостола, то под “всяким” он понимает и себя. Поэтому я вполне могу сказать: “Бог верен, а всякий православный человек лжив”. Дерзнет ли пятидесятник сказать “всякий пятидесятник лжив”? Или они нашли способ употреблять слова “все” и “всякий”, исключая при этом самих себя из этих “всех”?
Мы знаем, что христиане могут грешить — а потому можем всматриваться в светотень истории. Православие приемлет историю: дар Христов не погас, не затух. Его присутствие, Его действие в Его народе не уменьшилось со сменой поколений. Но если Дух Божий дышит во всех столетиях, если Христос действительно с нами во все дни (с нами, а не только с апостолами до дня их кончины), то разве можно уклониться от исследования и от приятия того опыта жизни во Христе, который был накоплен за эти “все дни”?

Этот опыт мы не ставим выше апостольского. Святоотеческие творения мы проверяем Евангельским мерилом. Но Евангелие-то дано, чтобы воплощаться в жизнь. А жизнь столь сложна и многообразна. Бог невместим в книги. Человек невместим в книги. Человеческие ситуации сложны и неиссчётны. Поэтому и говорит православие: Евангелие для нас — мерило, правило. Но жизнь не сводится к сборнику правил. Не в том смысле, что допускает исключения из правил, а в том, что один и тот же совет может быть выполнен весьма по-разному разными людьми в разных обстоятельствах.
Так что же накопило православие за те века, когда, по мнению протестантов, христиан на земле не существовало? Прежде всего — знание глубин человеческой души. Очевидна разница между литературой протестантской и православной: протестантская носит миссионерский характер, она подводит людей к принятию Бога и к Евангелию. Протестантская литература говорит о том, что происходит в человеке на рубеже веры и неверия (впрочем, глубин Достоевского и бл. Августина протестантские брошюры не достигают).

Всем уже известна структура протестантской проповеди: я был атеистом и был грешником, но я уверовал во Христа и стал счастлив. Вот глава “Свидетельствовать о Боге неверующим” из “Методического Вестника для учителей воскресных школ” : “Процесс евангелизации значительно ускорится, если помощник директора по евангелизации научит верующих свидетельствовать о своей вере. Один из способов свидетельства — рассказ о своем обращении к Богу, который можно построить по такому плану: 1. Какая у меня была жизнь, когда я был неверующим. 2. Как я осознал, что мне нужен Христос. 3. Как я поверил в Него. 4. Какой стала моя жизнь после того, как я принял Христа”. Более в этой главе ничего нет!

Хотя и сложно говорить о чужом духовном опыте, все же то, о чем человек проповедует, что вызывает в нем наибольшее воодушевление и искренность, показывает достаточно ясно некоторое потаенное строение его духовного опыта. То, что протестантская проповедь ограничена одним лишь моментом личного обращения, не случайно. Это просто показывает отсутствие другого серьезного духовного опыта. Обычная баптистская брошюра говорит о том, как побыстрее пройти путь от неверия к принятию Евангелия; традиционная православная проповедь обращается к уверовавшим людям и говорит о той духовной брани, которая поднимается в душе человека уже после крещения. Тончайшая аналитика душевных и духовных состояний и переживаний, опытно разработанная православными подвижниками, остается у протестантов и непонятной, и невостребованной. Именно отказ от традиции христианской мистики, сведение протестантизмом религиозной жизни к чисто языковой, брошюрочно-проповеднической практике побуждают людей Запада искать труда для души “на стране далече” — в кришнаизме и йоге. Неудивительно, что в той религиозной среде, где слово “аскетизм” стало ругательным, начали чрезвычайно успешно распространяться нехристианские аскетические практи-ки .

В церковном богословии есть такой термин — “призывающая благодать”. Это то действие Божие, которое происходит вне Церкви, то касание Богом человеческого сердца, которое поворачивает это сердце к вере. Поскольку назначение этой энергии — привести к Церкви человека, который еще вне нее, то это — единственный вид благодати, который действует вне Церкви. О ней св. Феофан Затворник сказал, что “Призывающая благодать — всеобщая, никто не исключен” . Я думаю, что эта благодать есть в протестантизме, ибо “никто не может назвать Иисуса Господом, только как Духом Святым” (1 Кор. 12, 3).

Проповедь о Христе — это, конечно, замечательно. Но все же: “Дом Мой домом молитвы наречется” (Мф. 21, 13). Домом молитвы, а не домом проповеди. Православное богослужение и есть прежде всего молитвенное предстояние, а не миссионерское мероприятие. Я признаю доброкачественность опыта обретения веры у протестантов. Я говорю только, что это — всего лишь часть того духовного опыта, который может быть дарован человеку за церковным порогом. Отношения протестантизма с православием ярко подтверждают мысль Г. К. Честертона о том, что каждый еретик делает элементарную арифметическую ошибку: он часть считает больше, чем целое . О каждой из протестантских деноминаций можно сказать, что она — это ограничение, слишком прямолинейное выведение одной из тех тональностей, которые в Церкви слагаются в целостную симфонию. Скажем, ответ на вопрос, чем отличается баптизм от православия, нельзя сформулировать в позитивной форме: “В баптизме есть это, а православие это запрещает”. Ответ будет носить негативный характер: “в православии это есть, а в баптизме — нет”. Нет икон, нет священников, нет причастия, нет исповеди, нет крещения детей, нет храмов, нет Предания, нет постов, нет молитв за умерших… Помнится, некий персонаж Михаила Булгакова в подобных случаях говорил: “Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!”… Нормальная церковная жизнь строится по иной парадигме: “Сие надлежало делать, и того не оставлять”.

Нет человека, который видел бы всю истину. Но там, где во имя частичной правды воинственно не желают видеть нечто большее, рождается ущербность, ограничение полноты и равновесия дыхания Традиции, как диспропорциональное увеличение частного положения до размеров всеобщего и исключительного, произвольное избрание чего-то одного, части вместо целого, т. е. именно односторонность . Многочисленные протестантские “нет”, сказанные перед порогом Православия, — это ограничение, это слишком прямолинейное выведение одной из тех тональностей, которые в Церкви слагаются в целостную симфонию. Многие богословские схемы отвергались Церковью не на основании того, что в них было, а на основании того, чего в них не было, что им недоставало для того, чтобы быть православием; как сказал Паскаль, “ошибка их не в том, что они следуют лжи, а в том, что не следуют иной истине” .
Я готов сказать, что я согласен с тем, чему учат баптисты. Когда они утверждают, произнося положительные утверждения – о Христе и Боге, о Библии и вере, я с ними соглашаюсь. Я несогласен с тем, что баптисты отрицают: причастие и Предание, молитва перед иконой и общение со святыми.

Итак, православная литература, в отличие от протестантской, обращена к человеку, уже осознавшему себя христианином. Оказывается, мало христианином стать. Гораздо сложнее бывает — им остаться: возвращаются сомнения, душевная пустота и окаменелость . Посещает и былая бессовестность.

Жизнь человека вообще “полосата”. За периодами духовного и душевного подъема следует спад. Вот вроде недавно сердце вспыхивало радостью от каждой евангельской страницы, а вот уже я смотрю на Евангельский текст холодно-профессиональным взглядом. Недавно я готов был что угодно отдать за право войти в храм и помолиться в нем, а сегодня мне за это самому деньги платят… Здесь и проверяется вера человека. Молитва живая, льющаяся из сердца, молитва по вдохновению мало что дает человеку и потому мало ценится Богом. Ведь она по вдохновению, а, значит, не от самого человека, а от Бога и дана. Эту молитву Бог подарил человеку — и что же еще ждать большего от этого подарка? А вот молиться, когда “нет настроения”, когда всё серо и скучно (и вокруг, и в сердце) — вот это и значит нудить себя к Царству Небесному. Вера — это не только момент обращения от отрицания Бога к принятию Евангелия; это еще верность, — верность, верная память самым светлым минутам своей жизни, тем минутам, когда “расходятся морщины на челе, и в небесах я вижу Бога”. Когда я был настоящим — в ту минуту, когда крестился или в ту, когда пересказываю церковную сплетню? Вера есть постоянно необходимое усилие, возвращающее меня к “моменту истины”. Поэтому “в случае случайных охлаждений извольте тянуть и тянуть заведенные порядки, в той уверенности, что это сухое исполнение дел скоро возвратит живость и теплоту усердия” .

Тут становится нужна разность православия и протестантизма. Те советы, которые старцы давали монахам, могут оказаться совсем не лишними и для протестантов (уж что-что, а искушения и грехи у нас одинаковые, “экуменические”). Например, начал обуревать человека помысл: “Брось все эти догмы и предписания, откажись от подвига, забрось свою веру. Мало ли что тебе показалось. Ну, был юношеский порыв, но сейчас-то ты уже стал серьёзнее. Брось ты это дело, возвращайся к обычной жизни…”. Преп. Иоанн Лествичник о таком случае говорит: если уж ты все иные способы борьбы с этим помыслом испробовал, и молился, и каялся, а он не отстает — что ж, ляг и поспи. А утром, может, всё будет уже иначе…

Возвращаются к христианину и грехи. Как бороться с грехом — это и есть основной вопрос аскетики. О том, как грех входит в душу человека, как можно его заметить и изгнать, как можно не допустить углубления болезни и вернуться ко Христу, и говорит классическая литература православия: православно-аскетическая, монашеская литература. И самая большая духовная травмированность протестантизма в том, что он как раз и не имеет своей аскетической традиции, а святоотеческую традицию отринул. Самое главное, что может открыть мир православной аскетики протестанту: если однажды благодать коснулась сердца — это еще не значит, что она там ос-танется навсегда и несмотря ни на что. Христианский мир знает немалое число тех, “которые, получив благодать, заморили ее” (свт. Феофан Затворник) . А еще — бывают христиане-грешники. Оказывается, можно и омыться Святым Духом, и опытно знать, что есть благодать — а все же оставить в себе место для греха, а все же вернуться ко греху. Протестанты и сами это знают. Но их догматика (“мы спасены! мы не грешим! мы святы!”) не позволяет им замечать свои грехи, плакать о них, исповедовать их и предупреждать о них своих единоверцев. Как однажды со слезами на глазах говорил мне один адвентистский пастор: “Я же знаю, что я возрожденный христианин, и я знаю, что я все равно грешник. Та, первая радость обращения уже ушла, а грехи вернулись. Мне бы впору выйти и каяться, плакать о своих грехах, а я должен только воспевать “Аллилуйя,” улыбаться и всех заве-рять в том, что истинный христианин уже не грешит…”.

Но вот что писал в IV веке преп. Макарий Египетский: “И в душе есть грех, а равно соприсутствует, нимало не стесняясь, и Божия благодать… Бывает и то, что в ином есть благодать, а сердце еще нечисто… Человек имеет такую природу, что и тот, кто в глубине порока и работает греху, может обратиться к добру, и тот, кто связан Духом Святым и упоен небесным, имеет власть обратиться ко злу… Если же кто, не имея молитвы, принуждает себя к одной только молитве, чтобы иметь ему молитвенную благодать, но не принуждает себя к кротости, к смиренномудрию, к любви, к исполнению прочих заповедей Господних, то по мере его произволения и свободной воли согласно с прошением его дается ему иногда отчасти благодать молитвенная, в упокоении и веселии духа, но по нравам остается он таким же, каким был и прежде” .

Поэтому “христиане суть боги, отводимые в плен” . Для пояснения того, что и освященный человек может подвергаться искушениям, преп. Макарий вспоминает библейский рассказ о том, как помазанный на царство Давид тотчас подвергся гонениям… Но если кто, почувствовав в сердце первое, зовущее веяние благодати, вдруг решит, что более нет и не будет в нем греха — то он впадет в злейшую из ошибок: в прелесть. “Если же увидишь, что кто-нибудь превозносится и надмевается тем, что он — причастник благодати; то хотя бы и знамения творил он, и мертвых воскрешал, но если не признает своей души бесчестною и униженною, и себя нищим по Духу, окрадывается он злобою и сам не знает того. Если и знамения творит он — не должно ему верить; потому что признак христианина стараться таить сие от людей, и если имеет у себя все сокровища царя, скрывать их и говорить всегда: ‘не мое это сокровище, другой положил его у меня; а я — нищий; когда положивший захочет, возьмет его у меня’. Если же кто говорит ‘богат я’, то таковой не христианин, а сосуд прелести и диавола… Ибо наслаждение Богом ненасытимо, и в какой мере вкушает и причащается кто, в такой мере делается более алчущим. Люди же легкомысленные и несведущие, когда отчасти действует в них благодать, думают, что нет уже греха на них” . Лишь малое знание себя порождает уверенность в своей избавленности от грехов. Но “если всмотришься в совесть твою, и перещупаешь там все, как в сундуке каком, извлекая находящееся там одно за одним, то все узнаешь чисто-начисто. Ибо в сундуке совести твоей находятся идольчики славолюбия и тщеславия, истуканчики человекоугодия, сласти похвал человеческих, наряды притворства и лицемерия, семя сребролюбия и других страстей. Впрочем, если поверх всего этого находится у тебя кичение и гордость, то нет тебе возможности познать ни их, ни то, что под ними” .

Итак, грех реально угрожает христианину. Грех долго и поэтапно идет с периферии сознания в его центр, от абстрактного представления о некоем поступке к тому, что воля и жизнь человека будут подчинены ему, от случайно мелькнувшего образа к реальному делу (прилог-сочетание-сосложение-пленение-страсть ). Как его вовремя заметить, как отогнать — об этом много говорит православная аскетика. Движение ума ко греху надо останавливать усилием воли — гневом. Гнев в нашей душе выполняет ту же функцию, что и система иммунной защиты в нашем теле: распознавание инфекции и уничтожение (изгна-ние) ее. “Как выгонять? Неприязненным к ним движением гнева или рассерчанием на них. У всех святых Отцов нахожу, что гнев на то и дан, чтобы им вооружаться на страстные и грешные движения сердца и прогонять им их… Не с честью надо провожать помысл, а как врага — гневным отвержением. Увидев обидчика — надо прогневаться — но не на него, а на себя, или на того, кто подсовывает вам помысл… Что делает подвергшийся нападению злого человека? Подавши его в грудь, кричит: караул. На зов его прибегает стража и избавляет его от беды. То же надо делать и в мысленной брани со страстями — рассерчавши на страстное, надо взывать о помощи: Господи, помоги! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси меня! Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися!” .

А если оборона прорвана? Помимо вопроса о том, как избежать греха, есть в аскетике вопрос более страшный и, увы, более повседневно-важный для большинства из нас: как быть после греха? Как оставаться христианином уже после допущения греха? Что делать по ту сторону греха? “Если мы пали, то прежде всего ополчимся против беса печали… Прежде падения нашего бесы представляют нам Бога человеколюбивым, а после падения жестоким” . Склоняя ко греху, искуситель нашептывает: “Ну, это ничего, ну, Бог простит, ну, разочек-то можно!”. После греха бесовское богословие вдруг резко меняется: “Ну, все, брат, теперь как же тебе спастись? Сам помнишь, что уготовано грешникам! Так зачем же тебе и дальше тянуть лямку христианских тягот и лишений? Живи как все! Если уж все равно от Судии тебе ничего хорошего ожидать нельзя, то хоть в этой жизни попользуйся ее ра-достями!”.

Поэтому так много в православной литературе рассказов о покаявшихся грешниках… Вообще наш путь — это путь не от победы к победе, а от поражения к поражению. Встань и иди… Снова встань... Отбрось отчаяние… Встань: отчаяние прогоняется покаянием (“Покаяние есть отвержение отчаяния” )… Ты только не оставайся в луже; вспомни: “Отец говорит сыну: пойди очисти заросшее поле. Тот, увидев его запущенность и размеры, несколько дней просто спал. Отец приходит и в ответ на оправдания сына говорит: ‘Сын мой! Возделывай каждый день столько, сколько занимала постель твоя и таким образом подвигай дело вперед и не унывай’” … Опять падение? — Ну, встань же, отбрось бесовское богословие и вслушайся в евангельское: “Господь хочет всем спастись, следовательно, и вам… У Бога есть одна мысль и одно желание — миловать и миловать. Приходи всякий… Господь и на страшном суде будет не то изыскивать, как бы осудить, а как бы оправдать всех. И оправдает всякого, лишь бы хоть малая возможность была” .

Впрочем, рассказывать о православной аскетике я здесь не намерен; предложу на обозрение лишь несколько жемчужинок, лишь немного выписок из немногих книг. Вот “Древний патерик”, сборник речений (зачастую анонимных) подвижников IV-V веков.

“Брат спросил старца: какое бы мне делать доброе дело и жить с ним? Авва отвечал ему: не все ли дела равны: Авраам был страннолюбив — и Бог был с ним; Илия любил безмолвие — и Бог был с ним; Давид был кроток — и Бог был с ним. Итак, смотри: чего желает по Богу душа твоя, то делай и блюди сердце твое.
Авва Диадох говорил: как в бане часто отворяемые двери скоро выпускают жар вон, так и душа, если она желает часто говорить, то хотя бы и говорила доброе, теряет собственную теплоту через дверь языч-ную.

Брат спрашивал авву Пимена: я сделал великий грех и хочу каяться три года. — Много, — говорит ему Пимен. — Или хотя один год, — говорил брат. — И то много, — сказал опять старец. Бывшие у старца спросили: не довольно ли 40 дней? — И это много, — сказал старец. Если человек покается от всего сердца, и более уже не будет грешить, то и в три дня примет его Бог.

Не борись со всеми помыслами, но с одним. Бьющий кусок железа наперед смотрит, что намеревается сделать, серп или меч, или топор. Так и мы должны размышлять, к какой добродетели приступить нам, чтобы не трудиться понапрасну.

Два старца жили вместе и никогда не было у них распри. Сказал же один другому: сделаем и мы распрю, как другие люди. Он же отвечал: не знаю, какая бывает распря. Тот отвечает — вот, я кладу кирпич посредине и говорю: он мой, а ты говоришь: нет, он мой. Это и будет начало. И сделали так. И говорит один из них: он мой. Другой же сказал: нет, он мой. И сказал первый: да, да, он твой, возьми и ступай. И разошлись и не смогли вступить в распрю между собой.

Дело смирения — не измерять себя с другими… Старца спросили: что такое смирение. Старец сказал: когда согрешит против тебя брат твой, и ты простишь ему прежде, нежели он пред тобою раскается.

Если ты, делая кому-либо выговор, прийдешь в гнев, то удовлетворяешь своей страсти. Таким образом, чтобы спасти другого, ты не погуби себя самого.
Авва Исаак осудил согрешившего брата. По смерти его Исааку является ангел, держащий душу умершего над огненным озером, и спрашивает: вот, ты всю жизнь осуждал его, и потому Бог послал меня к тебе, говоря: спроси его, куда велит Мне бросить падшего брата? Исаак в ужасе воскликнул: прости моего брата и меня, Господи!

Некоторый брат, обиженный на другого, пришел к авве Сисою и говорит ему: такой-то обидел меня, хочу и я отомстить за себя. Старец же увещевал его: нет, чадо, предоставь лучше Богу дело отмщения. Брат сказал: не успокоюсь до тех пор, пока не отомщу за себя. Тогда старец сказал: помолимся, брат! И вставши, начал молиться: Боже! Боже! мы не имеем нужды в Твоем попечении о нас, ибо мы сами делаем отмщение наше. Брат, услышав сие, пал к ногам старца, сказал: не стану судиться с братом, прости меня!

Кто, будучи оскорблен, не отвечает тем же — тот полагает душу свою за ближнего своего.
Авва Антоний сказал: я уже не боюсь Бога, но люблю Его, ибо совершенная любовь изгоняет страх… Любовь есть размышление о Боге с непрестанным благодарением… Как может человек получить дар любить Бога? Если кто видит брата своего в прегрешении и возопиет о нем к Богу, тогда получает разумение, как должно любить Бога.

Брат спросил авву Пимена: Что значит “гневаться на брата своего всуе”? — Всуе гневаешься за всякое лихоимство — даже если бы он выколол у тебя правый глаз. Если же кто старается удалить тебя от Бога — на такового гневайся.
Как жить мне с братьями? — Как в первый день, когда ты пришел, и не будь вольным в обращении”.

Еще одна старая книга. “Душеполезные поучения” аввы Дорофея относятся к VI столетию:
“Помню, однажды мы имели разговор о смирении, и один из знатных граждан Газы, слыша наши слова, что чем более кто приближается к Богу, тем более видит себя грешным, удивлялся и говорил: как это может быть? Я сказал ему: ‘Кем ты считаешь себя в своем городе?’. Он отвечал: ‘считаю себя за великого и первого в городе’. Говорю ему: ‘Если ты пойдешь в Кесарию, за кого будешь считать себя там?’. Он отвечал: ‘За последнего из тамошних вельмож’. Если же, опять говорю ему, ты отправишься в Антиохию, за кого ты там будешь себя считать? ‘Там, — отвечал он, — буду считать себя за одного из простолюдинов’. Если же, говорю, пойдешь в Константинополь и приблизишься к царю, там за кого ты станешь считать себя? И он отвечал: ‘почти за нищего’. Тогда я сказал ему: вот так и святые чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными.

Что такое смирение и гордость? — Как деревья, когда на них бывает много плодов, то самые плоды приклоняют ветви к низу и нагибают их, ветвь же, на которой нет плодов, стремится вверх и растет прямо; есть же некоторые деревья, которые не дают плода, пока их ветви растут вверх.
Смиренномудрие посреди гордости и человекоугодия. Добродетели суть царский путь, средина.
Кто, имея рану на руке своей или на ноге, гнушается собою или отсекает член свой, хотя бы он и гноился? Не скорее ли он очищает его, окладывает пластырем? Так должны и мы сострадать друг другу.

Порицать — значит сказать о таком-то: такой-то солгал… А осуждать — значит сказать: такой-то лгун… Ибо это осуждение самого расположения души его, произнесение приговора о всей его жизни. А грех осуждения настолько тяжелее всякого другого греха, что Сам Христос сказал: “лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего” (Лк. 6, 42), и грех ближнего уподобил сучку, а осуждение — бревну.
Слышал я о некоем брате, что когда приходил он в келью к кому-нибудь и видел ее неприбранною, то говорил в себе: блажен сей брат, что отложил заботу обо всем земном и так весь свой ум устремил горе, что не находит времени и келлию свою привести в порядок. А если приходил к другому и видел келлию прибранною, то опять говорил в себе: как чиста душа сего брата, так и келлия его чиста.

Надо быть готовыми на каждое слово, которое слышим, сказать: прости.
Каждый молящийся Богу: ‘Господи, дай мне смирение’, должен знать, что он просит Бога, чтобы Он послал кого-нибудь оскорбить его”.
Несколько раз в “Братском вестнике” (издании российских баптистов) мне попадались высказывания, предваряемые такой формулировкой: “один древний христианин сказал: …”. Обычно за этим следовали цитаты из св. Иоанна Златоуста. Я, конечно, рад, что некоторые мысли этого великого православного богослова по сердцу протестантам . Но от них я все же ожидал бы более буквального исполнения заповеди апостола Павла: “поминайте наставников ваших” (Евр. 13, 7). Хотя бы — упоминайте их имена.

Позволю напомнить только три выписки из Златоуста: “Если бы кто-нибудь начал ворочать помет в то время, как ты проходишь — скажи мне, не стал ли бы ты его бранить и укорять? Так поступи и со злословящими… Отнял ли кто у тебя имение? Он нанес ущерб не душе твоей, но деньгам. Если же ты будешь злопамятствовать, то сам ты нанесешь вред душе своей… Надень обувь, которая больше ноги, и она обеспокоит тебя, потому что будет препятствовать тебе идти: так и дом, более обширный, чем нужно, препятствует идти к небу” .

А это — крохотки из наследия тезки св. Златоуста — преп. Иоанна Лествичника: “Если признак крайней кротости состоит в том, чтобы и в присутствии раздражающего сохранять тишину сердечную и залог любви к нему, то, без сомнения, крайняя степень гневливости обнаруживается тем, что человек наедине с собой как бы препирается и ярится с оскорбившим его… Кто говорит, что любит Господа, а на брата своего гневается, тот подобен человеку, которому во сне представляется, что он бежит… Тщеславие ко всему льнет. Тщеславлюсь, когда пощусь, но когда разрешаю пост, чтобы скрыть от людей свое воздержание, опять тщеславлюсь. Стану говорить — побеждаюсь тщеславием, замолчу — опять им же побежден бываю. Как ни брось сей трезубец, всё он станет острием кверху” .

В общем, есть мифы о православном монашестве, а есть само монашество и есть православное понимание и христианской жизни вообще, и монашества в частности. И многое из того, что узнали о человеке монахи, узнают в себе и другие люди, вставшие на путь борьбы с грехом. И большая часть из того, что советуют монахи, относится не только к послушникам. И никак не “языческое влияние”, не “платонизм” и не “гностицизм” сказались в тех словах преп. Исаака Сирина, которыми он выразил суть монашеского делания: “Совершенство всего подвига заключается в трех следующих вещах: в покаянии, в чистоте, и в усовершении себя. Что такое покаяние? — Оставление прежнего и печаль о нем. — Что такое чистота? — Кратко: сердце, милующее всякое тварное естество. — Что такое сердце милующее? — Горение сердца о всем творении — о людях, о птицах, о животных, о демонах, и о всякой твари, о бессловесных и о врагах Истины и чтобы они очистились и сохранились — молиться с великою жалостью, которая возбуждается в сердце его без меры по уподоблению в сем Богу” . Это просто Евангелие. Но это то Евангелие, что не захлопнулось с последней буквой, вписанной в него, но открылось и про-растало в новых и новых сердцах сквозь все века и культуры. Это то Евангелие, которое продолжило свою жизнь в Предании. В православии. И этот опыт поиска Христа, обретения Его, удержания Его православное предание хранит воплощенным в тысячах и тысячах судеб, рассказов, свидетельств. Это наследие открыто, доступно. Чтобы с ним ознакомиться, даже не нужно становиться православным. Достаточно лишь проявить интерес. А там, по мере знакомства с миром Отцов, может быть, Господь пробудит в сердце желание войти в этот мир и стать его живой частью.

Беда же протестантизма в том, что он, по слову С. Н. Булгакова, “не имеет идеала и пути святости, без которого нет настоящей религии, как нет искусства без художественного гения” .

На мой взгляд, протестанты похожи на человека, который шел по улице, увидел вдруг открытую дверь храма, заглянул туда, поразился красоте, но, потрясенный, не вошел внутрь храма, а, постояв секунду на пороге, побежал к выходу из метро, взахлеб рассказал первому попавшемуся об увиденном и притащил его к церковному порогу. Теперь уже вместе они вглядывались в мистический сумрак храма, и — уже вдвоем вернулись к метро рассказывать об увиденном третьему… четвертому… сотому. Так и проповедуют они всю жизнь о том, как одиноко им было на улице, и как хорошо было в первый раз оказаться на том пороге…

Отсутствие же молитвенной дисциплины, неумение различать духовные состояния, жизнь без Литургии и без исповеди приводят к тому, что религиозно ищущему человеку приходится постоянно возгревать себя чисто психическими приемами… Результаты, к которым в конце концов приводит этот путь, известны православной мистике. Это — состояние эмоционального опьянения, когда человек собственное возбуждение путает с касанием благодати… Во всяком случае в протестантской духовности есть одна черта, пугающая православных: восприятие покаяния как всего лишь одного момента в жизни человека (поворот от неверия к вере). И как бы несовременны ни казались советы православных подвижников о покаянном смирении как необходимой атмосфере духовного делания (“держи ум твой во аде и не отчаивайся”, — говорил преп. Силуан Афонский), но неколебимая самоуверенность баптистов кажется еще более странной. В одной из брошюрок, где на двадцати страницах поясняется неправота Маркса, Дарвина, Магомета и папы римского, последние слова запали мне в душу. Автор так прощается с читателем: “Если ты, дорогой читатель, согласился с тем, что я тебе сказал, и принял Христа как твоего личного спасителя — то до скорой встречи со мною на небесах!”.

Вообще же, сколько бы ни говорили о малости различий Православия и баптизма, достаточно представить себе рядом лица “нормативного” православного и “нормативного” баптиста (скажем, Амвросия Оптинского и Билли Грэма) — и станет ясно, что духовный опыт этих людей бесконечно различен. Когда-то Рильке писал, что все страны граничат друг с другом, а Россия граничит с Богом… И как бы с тех пор ни изменился мир, Америка все же так и не стала резервуаром вселенской духовности. Обогатить мир православия, мир Достоевского и оптинских старцев, мир В. Соловьева и В. Лосского американский бап-тизм вряд ли способен.

Православие много накопило за два тысячелетия своей непрерывной истории. И многое из того, что оно имеет, кажется смешным и ненужным, неудобным и устаревшим. Но это лишь издалека, пока человек стоит на месте и не начал труд подъема. “Так презрен по мыслям сидящего в покое факел, приготовленный для спотыкающихся ногами” (Иов. 12, 5).

В Православии все рассчитано на движение, на трудное восхождение. Там, на духовных высотах, станет понятно, зачем пост и зачем церковно-славянский язык, зачем столь долгие богослужения и почему в храмах не ставят скамеек, о чем говорит почитание святых и что дает человеку икона. Истина здесь дается на вырост.
скачать всю книгу "Протестантам о Православии"
]]> Admin Fri, 14 Nov 2008 21:28:41 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/13-chelovek-rodilsja-v-mir.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/13-chelovek-rodilsja-v-mir.html
В Евангелии Христос противопоставляет Слово Божие и предания человеческие (Мф. 15,6). Люди могут составить свои воззрения, придумать свои законы и установления. И эти плоды человеческого творчества могут весьма далеко отойти от Божия замысла, от Божиих заповедей. Поэтому, говорят протестанты, мы будем верить только Писанию и не будем принимать во внимание человеческие предания, которых так много в жизни православных.

Этот аргумент можно счесть убедительным только при одном условии: если считать, что всё, происходящее в Церкви, в ее жизни и в ее истории, есть только и исключительно действия людей. Если предположить, что Божия действия в Церкви нет. Да, конечно, далеко не все, что происходит в жизни Церкви - от Бога. Но сколько бы ни было в нашей жизни чисто человеческих исканий и ошибок, может ли христианин произнести решительную и всеобъемлющую формулу: в двухтысячелетней истории послеапостольской Церкви вообще не было искры Божией? Все то, что возникало в истории Церкви после смерти апостолов - все это были чисто человеческие действия, человеческие предания, и прислушиваться к ним не нужно и даже опасно.

Тертуллиан еще в третьем веке язвительно заметил, что с точки зрения еретиков, отвергающих историческую Церковь, Святой Дух, посланный ученикам Христом для того, чтобы наставить их на всякую истину, пренебрег своими обязанностями, допустив церквам иначе мыслить, иначе говорить в том, о чем Сам Он проповедовал через апостолов (см. De praescr. 28 [ ])

Если предание - это пересказы людей о чем-то, некогда ими услышанном, то к преданиям надо относиться с осторожностью. Но если пре-дание не социологично, а онтологично, если в Предании Христос вновь и вновь приходит к людям?
Итак - кто же является субъектом Предания? Кто осуществляет трансляцию христианского предания от человека к человеку, от поколения к поколению, от народа к народу?

Мы привыкли, что люди самыми разными способами стараются изобразить Христа (в своих произведениях, в своих проповедях или в себе). Христос в этом случае выступает как “объект” человеческого творчества, а человек, естественно, оказывается субъектом творческого акта. Но Христос не только наследуется; Он делает себя наследуемым. Преп. Макарий Египетский видит Христа как иконописца, Который пишет в нас Свой образ. И если мы отвернем от Него свое лицо, то тяжело Ему писать - как портретисту тяжело писать портрет, если человек не смотрит на него: “Если кто не устремлен к Нему непрестанно и не презрел все прочее, то Господь не пишет в нем образа Своего светом Своим” [ ].

Да, чтобы войти в Церковь, человек должен услышать человеческое слово о Христе от другого человека и затем повернуть свою волю к свободному согласию с этой истиной. Но этого недостаточно. В диалог людей должно войти веяние Иного. Человеческое предание перерастает в Предание, лишь если веяние Духа даст обращаемому то покаяние и ту радость, о которых говорят книги и свидетели. Присутствие Бога в человеке может открыть только сам Бог. Предание возможно лишь потому, что Бог дарит Себя людям. Немощь чисто человеческой проповеди передал Августин в своем трактате “О внутреннем Учителе”: “Я говорил ко всем. Однако те, в которых не говорит внутреннее помазание, те, кто внутренне не научен Духом Святым, всегда уходили так и не наученными. Только действие Христово в сердце позволяет сердцу не пребывать в одиночестве. Обучает один только Внутренний Учитель. Там, где нет Его помазания, внешние слова лишь напрасно ударяют в слух” [ ].

“Подражайте мне, как я Христу” (1 Кор. 4, 16) - призывает ап. Павел. Но Христос - не только человек, а Богочеловек. И, значит, подражание Ему возможно лишь через преодоление собственно человеческих пределов бытия, через рождение в Богочеловечество. Может ли человек лишь своими силами родиться в Бога? Нет. Но это новое, уже вечное, свое бытие он может принять как дар (в конце концов и наш приход в эту жизнь тоже есть именно дар: никто из нас не сделал ничего, чтобы родиться). Поэтому преп. Макарий Египетский называет благодать Духа “матерью святых” [ ].

Образ рождения в православной Традиции двоится: с одной стороны - Бог рождает Себя в людях; с другой - человек рождает в себе Бога. Преп. Симеон находит слова, выражающие оба действия синергии: “Содержащий все поселяется внутри человека, и человек становится как бы беременной женщиной”. Или: “Человек сознательно носит в себе Бога. И, сжимая снаружи руки вокруг себя, этот человек хо-дит посреди нас, не знаемый всеми, кто его окружает... Мы, когда веруем от всей души и каемся, зачинаем в сердцах своих Бога Слово, как Дева. Он, имея в себе Христа младенца, будет считаться Его матерью, как Он, неложный, обещал: “Мать Моя и братья и друзья, вот они!” [ ].
В перспективе своего объективно-онтологического содержания акт Предания свершается Богом. Именно Тот, Кого преп. Симеон называет “мой негордый Бог” [ ], оказывается не просто “содержанием”, о котором идет речь в Традиции, но прежде всего - самим субъектом этой “передачи”.

Истинный Субъект Предания - Сын Божий, ставший Сыном Человеческим. Суть Предания описывается срединными словами Литургии: “Ты еси Приносяй и Приносимый, Приемляй и Раздаваемый”. В Предании Бог продолжает Свое действие в мире: “Отец Мой доныне делает, и Я делаю”.
Это - то понимание Предания, которое мы встречаем уже в древнейшей Церкви. Для св. Ипполита Святой Дух передается в Церкви [ ]. Св. Ириней говорит о передаче Св. Духа через апостолов: “Этот Дух они получили от Господа, и разделяя и раздавая Его верующим, образовали они эту Церковь” (Показание, 41). По его мысли, “где Церковь - там и Дух Святой; и где Дух Святой, там Церковь и вся благодать” (Против ересей, 3-24-1). По мере того, как новые люди входят в Церковь - они получают дары того же Духа. Именно Церковью таинство Христа проявляется в мире.

Если Христос не оставил Своей Церкви - значит, в ее истории можно уловить Его присутствие. Значит, по самой мягкой формулировке, не все то, что происходило в исторической Церкви, в сердцах и в умах, в молитвах и в проповедях ее служителей, было чем-то анти-евангельским. Значит, и в церковных преданиях можно хотя бы порою обнаружить след того же Духа, что некогда вдохновил Писание.

Протестантская полемика против предания вообще странна. В некотором смысле естественнее было бы совместить отрицание предания с психологической атмосферой православия, нежели с атмосферой протестантизма. Православие знает о путях одинокого восхождения к Богу. Православие знает внесоциальный и как бы внеисторический подвиг монашества, путь индивидуальной мистики. История православной духовности знает эти постоянные искушения мессалианства, искушения разрыва с церковной общиной ради полного пустынничества. Это искушение отказа от общецерковных Таинств в жертву собственной молитвенной собранности. Есть я и Ты - и больше никого. При таком акценте крайние аскетические течения в православ-ной монашестве могли бы логично обосновать отвержение принципа предания: зачем нам другие люди и их былой опыт, если у нас есть свой?

Напротив, протестантизм не знает монашества. Он не знает столь развитой дисциплины личного благочестия, как православие. Протестантизм со своей миссионерской установкой, с активной социальной этикой, весь - в мире, весь в обществе, весь в истории. Вот в этом и вижу я парадокс: именно та конфессия, которая активнее всего приспособляется к истории, активнее всего участвует в истории - именно она не ценит то, что сделали в истории другие христиане. Не ценит предания.


Вопрос о принятии истории, об отношении к истории никак не назовешь периферийным для христианина. Важнейшая весть Библии: Бог открывается не в космических катаклизмах, а в ходе истории. Не грозовые облака, а человеческая история - место Эпифании, место Богоявления.

Если даже доевангельская история была настолько насыщена Священным присутствием, что при всех своих ужасах стала “детоводителем ко Христу” (Гал. 3,24), то неужели воплощение Творца в истории в момент “полноты времен” (Гал. 4,4) обессилило исторический процесс? Неужели Слово, ставшее плотью во времена императора Августа и распятое во время Понтия Пилата тем самым профанировало время и историю, а не придало им еще большую сакральную напряженность? Неужели правы гностики, считавшие, что своим Вознесением Христос унес с земли частицу духа и тем самым обеднил наш земной мир? Если Ветхозаветная история была сакральна, то на каком основании мы дерзнем утверждать, что история после дней земной плоти Христа стала профанна?
Христос для прозрения людей использовал даже пыль земную (Ин. 6, 6). Неужели Он не использует для этого и историю? Как же миссионер может забыть слова ап. Павла: “Как призывать Того, в Кого не уверовали? как веровать в Того, о Ком не слыхали? как слышать без проповедующего?” (Римл. 10,14)? Люди научаются вере от людей. И раз это событие, происходящее во взаимодействии людей, то есть временных существ, значит, трансляция веры - это акт временной, то есть - событие истории.

Если бы каждому из нас Христос являлся как Савлу, если бы перед каждым из нас он расставлял “рогатины” (Деян. 9,5), как Он это сделал перед ним - то отрицание исторического предания и исторической преемственности было бы логично.

Но даже Савл Христом был лишь ослеплен. И затем был послан к обычным христианам, чтобы от них получить принятие в общину, исцеление, крещение, и - прозрение. Савл ослеплен Христом без помо-щи людей. Павел прозрел через посредство Церкви (Деян. 9,17-18).

Люди не могут сами делать людей христианами. Люди не могут передавать тот Дух, который не от них исходит. И все же этот Дух действует через людей. Значит, Предание, совершающееся в истории, надо понимать как синергию, как сотрудничество человеческих усилий и Божиих. “Никто не получает веру на одиноком пути прямо от Бога, в вертикальной истории, но Бог или вертикальная история достигает его через историю горизонтальную”, - пояснял свящ. Димитрий Станилое [ ].

Так поддерживает ли Бог человеческие усилия, служащие Ему? По-могал ли Бог христианам до-протестантских столетий? Те века знали немало людей, искренне желавших служить Спасителю. Тот, Кто даже из камней и ослиц сотворял свидетелей Себе, неужели холодно и отстраненно взирал на эти стремящиеся к Нему сердца и ждал по-явления Лютера для того, чтобы снова войти в человеческую историю, которая якобы была для Него закрыта со времени смерти последнего апостола?

Ну, нет - Творец времен вошел в полноту времен не для того, чтобы так просто покинуть реку истории. Он вошел в историю, чтобы работать в ней и чрез нее. И только это может придать истории смысл. Если нет Предания, если мир человеческих преданий непрозрачен для Слова, если только на страницах Писания мы встречаем Христа, то весь мир, вся история за пределами этой книги не более, чем “диаволов водевиль”. Тот, кто желает придать смысл истории, то есть придать смысл каждой исторической человеческой жизни, должен признать пронизанность истории Смыслом, Логосом. Человеческая история, пронизанная Христом - это и есть Предание. Так оказывается, что “Предание есть единственная форма встречи с Вечностью, которая не отрицает время, но придает ему ценность” [ ].

Но поскольку в Предании Вечный Дух входит в мир раздельных форм, в мир многообразных и частных существований, в мир истории, то возникает вопрос: как именно этот Дух усваивается людьми. В какие формы отливает себя Предание? Здесь мы должны различить Предание и предания. Предание есть распространение Богочелове-чества в мире. Предания - то, что человек в своей немощи уловил от этого веяния Духа и смог выразить в своих словах и в своей жизни.

В нащих рассуждениях далее будут следовать прикосновения к четырем кругам церковных преданий: к преданию аскетико-антропологическому (в данном томе), к преданию богословско-догматическому (во втором и третьем выпусках), к преданию литургиче-скому и иконописному (в четвертом томе).
Бог действует в людях. Но любое действие свидетельствует не только о том, откуда оно исходит, но и о том, кто или что его воспринимает, в чем это действие отпечатывается. И если богословие возможно только потому, что Бог воздействует на человека, то, значит вопрос богословия есть вопрос о человеке.
“В человеке я вижу загадку богословия”, - писал константинопольский патриарх св. Фотий [ ]. Богословие есть опытная наука. “Местом пребывания трансценденции не являются ни реальный, ни сверхэмпирический мир, а граница, на которой я стою перед трансценденцией, если существую в своей подлинности”, - по сути о том же пишет на языке своей философии Карл Ясперс [ ]. Несмотря на то, что Абсолют находится вне творения и вне познания - Он не находится вне религии. Бог способен к бытию вне Себя Самого. “Он повсюду и не только рядом с нами - Он в нас”, - по слову христианского апологета II века Минуция Феликса [ ].

Бог касается человека - и человек меняется. Отсюда происходят два важных следствия.

Первое - вхождение в традицию означает не сужение опыта человеческой мысли, познания и творчества, а напротив, его принципиальное расширение. Вхождение в церковь, с ее обрядами и догматами никак не есть угашение духа и прекращение исканий . “Он бесконечен, поскольку Его, уже найденного, все еще продолжают искать (Ut inventus quareretur immensus est)”, - сказано блаженным Августином о Боге [ ].

В душу входит опыт несравненной новизны, опыт, несопоставимый ни с чем из того, среди чего привык жить человек внешний. Поэтому, по выводу замечательного современного китаиста В. Малявина, “Традиция сталкивает человека с недостижимым “другим”, равнозначным безбрежному полю опыта. Всякое сообщение о традиции со-общает с неведомым. Свежий ветер традиции не задерживается в казематах позитивистского сознания, он возвращает человеку интимное соединение с миром. Традиция говорит каждому, кто хочет знать и быть воистину: мало человеком уродиться, надо еще родить в себе человека” [ ]. Человек Традиции - это человек, измененный религиозной Реальностью. Человек научается быть таким, каким он еще не был . Вхождение в духовную Традицию приносит опыт новизны. “И найдет на тебя Дух Господень и ты сделаешься иным человеком” (1 Цар. 10, 6), - говорит Писание.
И действительно “не таким, как вчера, явишься ты и послезавтра и не навсегда одинаковым пребудешь ты, возлюбленный, - предупреждает своего ученика преп. Феодор Студит, - но придет к тебе благодать Божия. Речешь тогда: где был еси доселе, Господи? и Он скажет тебе на это: смотрел как ты борешься и ждал” [ ].

О Сауле древний священный писатель сказал, что при помазании “Бог дал ему иное сердце” (1 Цар. 10, 9). В евангельскую “полноту времен” Христос брал таможенника - и делал его Евангелистом, встречал рыбака - и претворял его в Богослова [ ]. Но и спустя тысячу лет, видя людей, вновь и вновь обретающих Христа, “ум постигает вечную новизну этого таинства, никогда не стареющего” [ ]. И как бы поздно в своей собственной жизни человек ни подошел к церковному порогу, тем не менее, ко всем приложимо прекрасное выражение Владимира Зелинского - “Церковь юнеет во всех приходящих в нее” [ ], - в том числе и в старухах.

Традиция - это не сонное повторение одного и того же. Христос пришел, чтобы разбудить уснувших живых, и даже более того - Он сошел в область смертную, чтобы преобразить смерть уже ушедших лю-дей в такой сон, который может прейти и однажды растаять в новой жизни. Предание говорит о Вечном, а не о прошлом. Оно не порабощает человека прошлому, а вырывает из-под тотального засилия настоящего. В Предании человек реализует свое “право не быть собственным современником” [ ], право жить не только сегодняшним днем и не только тревогами дня завтрашнего. Человек открывает как раз свою несводимость к своему личному прошлому и к нынешней конфигурации “общественных отношений”.

Вхождение в традицию - это удвоение мира, откровение его метафизичности. Мир не сводится к естественному порядку вещей, в нем есть смысл и доброта, есть идеальное измерение. Вхождение в традицию - это откровение Смысла. Но Смысл лишь тогда дарует себя, если мы согласны отдать себя самих ему на служение. Поэтому и нельзя быть в Традиции только отчасти. “Если безумно не верить в Бога, то еще безумнее верить в Него наполовину” (В. Соловьев [ ]).
“Если до достижения высшей ступени ценностного переживания ценность принадлежала личности, была ее частью, и личность могла сказать: “это моя ценность”, то теперь происходит оборачивание этого отношения - уже личность оказывается частью объемлющей ее цен-ности, принадлежит ей, и именно в этой причащенности ценности, в служении ей, находит смысл и оправдание жизни” [ ]. Так меняется отношение матери к первенцу - от “последней куклы” к всецелому слу-жению.

Если встреча с Ценностью состоялась, то реальность, которая открыта для меня недавно и потому называется “второй”, на деле становится “первой”: ценностное переживание смотрит сквозь реальность, как бы вопрошая: “Да так ли уж реальна реальность? Неужели вот эта видимая, слышимая, чувствуемая данность и есть подлинное бытие, и есть истина? Неужели эта наличность, безразличная к человеческим ценностям, и дает последний, непреодолимый закон жизни, с которым остается только бес-прекословно смириться?” Вспомним, кстати, признание Соловьева о том, что иногда, в минуту духовного подъема, ему кажется, что материального мира вообще не существует.

Человек по природе своей служитель. Это не некая аксиома, вычи-танная из Писания, это просто антропологический факт. Человек не может “успокоиться”, пока не найдет в своем мире такой ценности, которую он мог бы поставить выше себя и посвятить себя служению ей. Этой ценностью могут быть ребенок и семья, работа и искусство, служение людям и, конечно - Богу.

Но ценность только тогда и наполняет человека своим смыслом, если он перестает “пользоваться” ею, и отдает себя в ее распоряжение. На языке аскетики такое установление в человеке “диктатуры совести” называется “отсечением своей воли”. Если во мне не осталось места ни для чего, кроме Бога, значит: в том числе и для меня... Если я даю в себе место жить другому - то, чтобы избежать шизофрении, я сам должен перестать жить в качестве исключительного центра всех моих интересов. “И уже не я живу, но живет во мне Христос”. Ни для чего не оставляет места эта новизна. И, напротив, если еще что-то входит в душу, встретившую Бога, то Бог оттуда тихо уходит...

Жизнь человека, конечно, никогда нельзя свести к чему-то одному. Она всегда сложнее. Сложнее, впрочем, не значит - богаче. И если во мне борются ветхий человек и благодать Христова - это несомненно означает, что моя жизнь сложна и неоднообразна. Но это же значит и то, что моя жизнь ущербна, ибо не вмещает в себя вполне богатство жизни во Христе.
Поистине “полувера”, вера, памятующая о моих “правах” и моих “ин-тересах” перед лицом Бога оказывается чем-то человекоубийственным и противоестественным; состоянием, окрадывающим самого человека.

Грех не разрешает дышать вполне. Он не позволяет слишком долго вглядываться Ввысь. Он не позволяет - идти.
Традиция же не позволяет нам оставаться неподвижными, требуя нашего движения к Богу и вхождения в Него. “Бог есть Бог того, кто желает приобрести большее, если при этом принуждает себя ко всему”, - говорит старец “Древнего Патерика” [ ].

И, значит, два предания встречаются, чтобы сбылся человек, чтобы состоялось вхождение в Традицию - предание Богом себя человеку и предание человеком себя Богу. Книга Деяний говорит о “человеках, предавших душу свою за имя Господа нашего Иисуса Христа” (Деян. 15, 26). Или вот предание - paradosis - в тексте ап. Павла: “если я отдам (parado) тело мое на сожжение, а любви не имею - то нет мне в том никакой пользы” (1 Кор. 13, 3). Да, предание - это Божие действие в человеке. Но и человек должен разрешить Богу действовать в себе: “Тесен дом души моей, чтобы Тебе войти туда: расширь его. Он обваливается, обнови его” (Августин) [ ].

Встреча двух всегда стремится перерасти в любовь. А любовь не может остановиться на простом признании существования Другого. Поэтому и содержит христианская традиция - от апостола Иакова, до, например, Кьеркегора - столько гневных филиппик в адрес “просто ве-ры”, милостиво соглашающейся признать за Богом право на существование: “Что отделяешь ты веру от действия? Вера без дел мертва - мертвый дар приносишь ты Богу. Ибо, если любящая вера - некая вера души, что такое вера, не действующая из любви, как не труп бездушный? Хорошо чтишь ты Бога даром, издающим зловоние разложения! Хорошо умиротворяешь Его, убийца веры своей!” (Бернар Клервосский [ ]).

Задача человека, как она опознается в Традиции, - вырасти за пре-делы мира. Бог призывает человека к “большему”; и, напротив, приемля грех, человек отказывается стать большим, чем он есть сейчас. “Не заблуждайтесь! Бог есть огонь, и огонь пришел, и Он бросил его на землю. И он обходит все, ища вещества, чтобы схватить его, то есть благого расположения и произволения, чтобы упасть на него и зажечь. А в тех, кого он зажег, он устремляется вверх как большое пламя и достигает до небес”, - предупреждает преп. Симеон Новый Богослов [ ].

Один англиканский каноник как-то сказал мне: “Англия, наверное, никогда не станет христианской страной. Мы, англичане, слишком консервативные люди, чтобы принять Христа”. Знал ли он о словах аввы Алония из того же “Древнего патерика”: “Если бы не перевернул я всего вверх дном, не возмог бы выстроить здания души моей”. Вера - это и есть порыв души, перемешивающий “все” - “возопих всем сердцем моим к щедрому Богу”.
И открывается странная вещь: православие, самая консервативная из христианских конфессий, в своем ригоризме и исключительном почитании монашества сохранило более молодое восприятие Еванге-лия, нежели конфессии, более успешно ведущие “диалог с современным миром”. Не случайно одно из святоотеческих толкований слова “церковь” использует воинские параллели: “Церковь () называется так потому, что вызвала () на бой чувственные удовольствия” (св. Мефодий Олимпийский; III век [ ]).

Это бунтарское восприятие христианства передал Иван Бунин, су-мевший сохранить в “Жизни Арсеньева” память о своих детских переживаниях: “Стал однажды старший брат Николай рисовать мое бу-дущее — ну что ж, — сказал он, подшучивая, — и ты куда-нибудь поступишь, когда подрастешь, на службу, будешь служить, женишься, заведешь детей, кое-что скопишь, купишь домик, — и я вдруг почувствовал, так живо почувствовал весь ужас и всю низость подобного будущего, что разрыдался...”. Так понимаемая детскость является одной из черт того человеческого облика, который формируется и передается в православном Предании.

Второе же следствие того, что человек меняется при прикосно-вении к нему Бога, состоит в том, что Традиция оказывается не передачей рассказов об этом преображении, а передачей самого преображения. Как бы ни были важны эти рассказы, но, по слову преп. Максима Исповедника - “Важнее быть, чем знать” [ ].

Поскольку вера и Бог касаются не поверхности человека, но его сердца, то в Традиции происходит передача “сокровенного сердца человека” (1 Петр. 3,4), “внутреннего человека” (2 Кор. 4,16). Под коростой внешнего благополучия, за активизмом внешнего делания жизненно важно заметить “внутреннего человека”, которому тем тяжелее дышать, чем суетливее человек исполняет свои социальные роли. Бунин в книге о Льве Толстом приводит одно замечательное свидетельство об этом “едином на потребу”: “Как это никто не видит, что Толстой переживает и всегда переживал ужасную трагедию, которая заключается прежде всего в том, что в нем сидит сто человек, совсем разных, и нет только одного: того, кто может верить в Бога. В силу своего гения он хочет и должен верить, но органа, которым верят, ему не дано” [ ].

С теми людьми, у которых в отличие от Толстого проявился этот “орган, которым верят”, может произойти странная вещь. Человек, в котором свершилось рождающее событие Предания, уже преодолел грань нынешнего мира и грядущего. Преп. Симеон, говоря о человеке, всецело преображенном энергией Предания, полагает, что таковой может даже не заметить дня Последнего - он “и думать не будет, что тогда только явился день Господень, потому что давно уже стал весь днем, светлым от сообращения и беседы с Богом. Те, которые сделались чадами света и сынами будущаго дня, для тех никогда не придет день Господень, потому что они всегда с ним и в нем находятся” [ ].

О том, сколь сердцевинное место занимает в православии сози-дание именно внутреннего облика человека, мы можем вспомнить словами преп. Серафима Саровского, напомнившего, что пост, молитва, милостыня - не главное в духовной жизни, а лишь средства для стяжания Духа. Мы можем обратиться и к мысли св. Феофана За-творника: “внешний строй Церкви и все порядки - богослужебные, освятительные и дисциплинарные, не суть главное, а служат только к выражению, воспитанию и ограждению внутреннего нравственно-религиозного строя христиан” [ ].
Но где найти чертеж, материалы и силы, необходимые для этой “тонкой над человеком работы церкви” (Климент Александрийский. Строматы 7,18)? Где найти инструменты, потребные для возведения той внутренней храмины, о которой русская поговорка говорит: “храм не в бревнах, а в ребрах”? Человеку не дано воссоздать Церковь апо-столов, он может лишь присоединиться к ней. Но для этого он должен прежде всего ее увидеть. Увидеть Церковь - значит увидеть людей, в которых сила Божия действует. “По тому узнают все, что вы Мои ученики, что увидят...”.

Древний монашеский афоризм говорит, что никто никогда не стал бы монахом, если бы однажды не увидел на лице другого человека сияние вечной жизни. “Люди объезжают кругом весь свет, чтобы увидеть разные реки, горы, новые звезды, редких птиц, уродливых рыб, нелепые расы существ и воображают, будто видели нечто особенное. Меня это не занимает. Но знай я, где найти рыцаря веры, я бы пешком пошел за ним хоть на край света”, - признавался С. Кьеркегор [ ].

Предание совершается в отношениях между людьми; оно идет через человека к человеку. Значит, Предание, источником которого является Христос, свое осуществление в каждой данной судьбе способно начинать со встречи не с Иисусом, а с человеком. В “Духовном луге” рассказывается о святом старце, который совершал Литургию с употреблением еретического Символа веры, но в сослужении ангелов. Встретив возражение со стороны православного, старец спросил ангелов - почему они сами не предупредили его об опасности. “Видишь ли, Бог так устроил, чтобы люди научались от людей же”, - был ему ответ.
Так что же именно передавалось от учителя к ученику в ходе проповеди и научения? “Главной целью было воспроизводство не текста, но личности учителя, новое, духовное рождение от него ученика. Именно это - живая личность учителя как духовного существа - и было тем содержанием, которое передавалось из поколения в поколение”, - резюмирует православный востоковед В. С. Семенцов [ ].

Итак, рождение - вот то слово, которое вбирает в себя и неслыхан-ную новизну переворота, происходящего в человеке, принимающего в себя новый опыт бытия. И это же слово - “рождение” - предупреждает о том, сколь неавтоматично и негарантированно передается духовный опыт (что слишком хорошо видно и в истории Церкви, и в ее сегодняшнем дне). И если мы говорили о том, что, входя в Традицию, человек становится таким, каким он еще не был, то в своем макси-мальном выражении это и есть не что иное, как перевоплощение: “Стать тем, чем не был - своего рода смерть и рождение” (Августин [ ]).
Рождение, несомненно, бесконечно далеко отстоит от научения. Здесь мы видим не ученика, конспектирующего лекцию профессора, а послушника, живущего вместе с духовным учителем и впитывающего в себя образ его душевного устроения. Когда Лев Толстой в Оптиной недоуменно спрашивал Константина Леонтьева, как он, образованный человек, мог поверить, тот ответил просто - “Поживи здесь, так сам уверуешь” [ ].

В монастыре у старца действительно надо жить, а не просто обра-щаться к нему как в справочную службу. Об Оптиной или о Троицкой Лавре можно сказать словами американского посла Гарримана, когда он покидал Россию: “В России надо жить долго”...
А когда этот опыт со-жительства появляется, то трудно не разделить реакцию оптинского монаха о. Кукши, который однажды с удивительной простотой сказал о старцах и о приезжающих к ним ученых “собеседниках”: “И зачем это, не знаю... Не знаю! Все так ясно, что нужно делать для спасения! И чего тут спрашивать? !” [ ].

Впрочем, в его словах сказалась и подмеченная митрополитом Ве-ниамином (Федченковым) сословная недогадливость духовенства: “Ба-тюшки даже и не подозревают, наверно, что за радость ходит с ними, они привыкли” . Но эту радость нередко ощущают другие, а потому и стало возможным наблюдение В. Розанова: “И теперь школьные воспоминания, в той части их, которая касается закона Божия, - всегда сосредоточиваются около личности “батюшки”. Никто не пишет: “как мы славно учили катехизис - до сих пор помню”, но многие записали: “какой светлый и хороший был у нас законоучитель: его речи и объяснения до сих пор помню” [ ].

А вот еще одно драгоценное (ибо живое) свидетельство о встрече с “батюшкой”: “Когда, кончив молитву, батюшка благословил меня и начал говорить, всем сердцем я стал внимать ему, но не словам, а тому новому и необычному, что рождалось в душе в его присутствии, что обновляло, возрождало, делало сильным”. (Это - о московском ду-ховнике отце Алексии Мечеве) [ ].

И напротив, если не видно этого “нового”, веющего вокруг на-ставника - нет веры его словам... Фома, - по мысли митр. Антония Су-рожского [ ], - не поверил апостолам потому, что увидел в них лишь всплеск человеческой радости, но он не почувствовал в них более разительной и глубокой перемены. Они остались такими, какими по сути были, и в этой непеременчивости апостолов - причина Фомина неверия. Они были теми же людьми, какими он их оставил, когда ушел из дому; (Фома ведь отнюдь не был неверен или теплохладен - когда Христос шел на смерть, только Фома воскликнул: “Пойдем и мы умрем с Ним!” (Ин. 11, 16). И как извинительно было неверие Фомы, быть может, - полагает Сурожский митрополит, - так же будет извинительно неверие людей, которые не приняли Христа потому, что христиане были или слишком по человечески восторженны или слишком угрюмы...

Но если духовный свет все-таки заметен в человеке и если кто-то именно от живого человека получил свое духовное рождение — то лишь естественно такого наставника назвать “отцом”. И апостол Павел не скрывает своей родовой боли: “ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием... Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!” (1 Кор. 4. 15; Гал. 4, 19) .
В Церкви мучеников мы видим те же отношения духовного родства. Папилоса, пергамского мученика, судья спрашивает: “Есть ли у тебя дети?” Тот отвечает: “Слава Богу, много”. Голос из толпы поясняет: “Он называет своими детьми христиан!” Проконсул возмущается: “Почему же ты лжешь и говоришь мне, что у тебя есть дети?” И вот ответ Папилоса: “Пойми, я не лгу, я говорю правду. В каждой области, в каждом городе у меня есть дети в Боге” [ ].

Так же считает свт. Ириней Лионский: “Кто научен кем-либо, называется сыном учителя, а этот - отцом его” (Против ересей. 4,41,2). О том же говорит Климент Александрийский: “Сын есть всякий тот, кто учится с покорностью учителю” (Строматы 1,1). И эту древнехристиан-скую традицию итожит свт. Василий Великий: “Кто восприемлет от кого-либо образ благочестия, тот как бы образуется им” [ ].

В своем рождении друг от друга наставники сохраняют тот образ внутреннего устроения, который впервые явил создатель духовной традиции. “Подражайте мне, как я Христу” (1 Кор. 4, 16) - призывает ап. Павел. А от Апостола начинается следующее преемство - например, св. Игнатия Богоносца, который, по слову св. Иоанна Златоуста, “близко общался с апостолами, имел с ними общение и в речах, и в неизреченном” [ ]... Как сказал о совершении Предания св. Феофан Затворник - “жизнь от жизни загоралась и жизнь, апостолами заведенная блюлась... Вы понимаете предание как передавание из уст в уста. А оно было предание из жизни в жизнь, из дела в дело. Христианство - не учение, а жизнь. И самое учение его входит в жизнь как определенный образ, воззрение на все сущее и бывающее” [ ].

Итак, нет кощунства в именовании священника “батюшкой” и “отцом”. Вообще же духовный отец порождает не своего сына, а чадо Божие. Не себе он рождает сына, но Богу. Но эти роды происходят не без участия проповедующего и вразумляющего.

Именно потому,что Христос всегда рождается в Своих учениках, Писание - оказывается хотя и нормативным, но не единственным свидетельством о Нем. Опыт, имеющий тот же Источник, что и опыт апостолов, имели и люди других поколений. Вновь и вновь приходящий личный опыт встречи, новый и живой опыт присутствия Христа в Церкви рождает и новое свидетельство - “О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, - ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам” (1 Ин. 1. 1-2). Воспоминания евангелистов - не единственный способ нашего знания о Христе. О том опыте, который впервые пережили апостолы, могут говорить и другие люди, возрож-денные Духом во Христе. И их свидетельство, как свидетельство очевидцев, свидетельство опыта, если оно являет и подтверждает свою идентичность с опытом Писания, с опытом апостолов - достойно того, чтобы Церковь с доверием относилась к сказанному ими и через них.

скачать всю книгу "Протестантам о Православии"]]> Admin Fri, 14 Nov 2008 19:58:43 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/12-kto-avtor-novogo-zaveta.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/12-kto-avtor-novogo-zaveta.html
КТО АВТОР НОВОГО ЗАВЕТА?

Каждая из книг Нового Завета имеет надписание, указывающее на ее автора. Хотя Церковь знает только одно Евангелие - “Евангелие Иисуса Христа” (Мк. 1,1), но каждый из четырех его пересказов авторизован и подписан. Но кто автор “Нового Завета”? Кто выступил в роли, говоря современным языком, “редактора-составителя” этого сборника очень разных книг, включающего и личные письма, и летописные хроники, и визионерские тексты?
Проблема в том, что в самой Библии мы не найдем указаний на то, что Боговдохновенность Ветхозаветных книг распространяется и на апостольские тексты. Когда ап. Павел говорит, что “Все Писание Богодухновенно” (2 Тим. 3, 16), - он имеет в виду ветхозаветные книги, и мы не видим, чтобы Павел в конце каждого своего послания настаивал: “включите это мое письмо в Св. Писание”. Это значит, что книги апостолов включены в Библию на вне-библейской основе.

Так почему Павел читается наряду с Моисеем, почему он даже считается авторитетнее его? Почему послания Павла читались и в тех общинах, к которым они не были направлены? Почему частное письмо (например, Послание к Тимофею) должно считаться общецерковным?
Эпоху тому назад, когда еще не разразились споры по поводу зарубежных протестантских миссий в России, проходили чрезвычайно плодотворные экуменические собеседования между Русской Православной Церковью и Евангелической Церковью Германии. На одном из них проф. Э. Шлинк сказал: “Павел писал свои послания не с целью создания новозаветной Библии, а исключительно в качестве замены своего присутствия... Лишь около 200 года устанавливается значение такого же авторитета Новозаветного Писания, как и авторитет ветхозаветного Писания” [ ]. Слово “устанавливается” здесь, похоже, исполняет ту же роль, что знаменитый эвфемизм советского искусствоведения: “храмовый ансамбль такого-то монастыря не сохранился”. Вот так сам взял - и не “сохранился” (очевидно, в знак протеста против рабоче-крестьянской власти). За безличным оборотом Э. Шлинка исчезает собственно автор такого установления. Сами собою канонические Евангелия вытеснили апокрифы? Или канон был уста-новлен конкретным субъектом? И кто в таком случае автор канона?

Это - акт самой Церкви, а отнюдь не непосредственное следствие самого текста. Это - решение Предания, а не требование записанного Откровения.
При обсуждении этого обстоятельства, во-первых, очень важно осознать, что Церковь исторически первичнее Евангелия. Существование Церкви исторически предшествует написанию первых апостольских книг и тем более предшествует собиранию этих книг, которое затянулось на столетия.
Церковь не началась через посредство Писания. Церковь не была создана с помощью Писания. Напротив, Писание родилось в лоне уже существующей Церкви. И Церковью оно было взращено и защищено. Как совершенно справедливо заметил свящ. Димитрий Станилое, “Писание не рождается с Церковью, но в Церкви” [ ]. Нельзя сказать, что раньше - Церковь или Предание. Но Церковь явно раньше Писания.
Когда Христос посылал Своих учеников (“идите и проповедуйте Евангелие всей твари” — Мк. 16, 15), книга еще не была написана. Устное предание исторически первично по отношению к Писанию. Церковь могла бы существовать, если бы никогда не были написаны павловы послания, но ее не было бы при отсутствии устной и живой апостольской проповеди. Устная проповедь апостолов открывала человеческие сердца ко Христу, и в ответ на обращение этих сердец ко Христу, в них посылался дар Духа. Люди сначала входили в жизнь Предания, а затем эта жизнь получила свое объяснение в Писании. Первая задача Писания - пояснить Церкви ее собственную природу. Кто вы такие, христиане, и зачем вы собраны, откуда в вас новизна...

Писание не упало с неба; оно вошло в жизнь Церкви через Предание. Церковь дала удостоверение, гарантировала, что Писание действительно соответствует Преданию, и что это Писание есть аутентичная часть подлинно апостольского предания. Исходя из своей памяти и из своего знания апостольского предания и Того, о Ком это предание говорило, “Церкви нужно было подсчитать свое апостольское наследство” [ ].

Во-вторых, при обсуждении роли Церкви в становлении новозаветного канона, важно заметить, что Новый Завет сложился не в результате собирания книг, а в результате их отбора. Уподобив Церковь раю, а 4 Евангелия четырем животворящим райским рекам, свт. Киприан сказал о миссии современной ему Церкви по отношению к Писанию: “Мы охраняем границы животворных источников” [ ]. Задача Церкви: заботиться о том, чтобы в чистую воду Евангелий не примешались апокрифические легенды.

Именно Церковь восприняла Писание и отстояла его от теософских фантазий, от еретиков. Слишком много подделок поставляли на религиозный рынок гностические секты. Кто и как мог отличить подлинное евангелие от гностической его подделки? Это могли сделать только сами христиане, помнящие и верно понимающие апостольское предание.

Вопрос о соотношении Писания и Церкви возник отнюдь не в реформационных спорах XVI века. Уже во втором столетии Св. Папий Иерапольский, духовный сын св. Поликарпа Смирнского, и соответственно, “внук” апостола Иоанна, так говорил о писании и предании: “Я полагал, что книги (ta ek ton biblion) не принесут мне столько пользы, сколько живой, остающийся в душе голос” [ ]. Отличить апокриф от подлинника первым поколениям христиан помогал звучащий в их сердцах “живой голос” апостолов.

Как бы то ни было, Церковь оказалась не просто хронологически первичнее Писания. Ей пришлось в течение столетий совершать постоянный суд над текстами, подписанными апостольскими именами. В условиях, когда у каждой секты появлялось свое “писание”, лозунг “только Писание” сам по себе не срабатывал.

И осуществляя свою цензорскую деятельность, Церковь вполне четко осознавала свою первичность по отношению к записанным текстам. Отсюда - знаменитый вопрос Тертуллиана: кому принадлежит Писание? [ ].

Еретики, “раз они не христиане, то не имеют никакого права собст-венности на христианские сочинения. Церковь с правом может спро-сить: кто вы? Что вы делаете на моей земле, когда вы не мои? Ты, например, Маркион, по какому праву рубишь мой лес? Ты, Валентин, с чьего дозволения даешь другое направление моим источникам? Ты, Апеллес, по чьей власти изменяешь мои границы? Владение мое, я владею издавна, я владела прежде, я имею прочную передаточную от тех самых, кому собственно принадлежало имение. Я наследница апостолов” [ ].

Если Библия - книга Церкви, то люди, отвергшиеся Церкви, теряют право на апелляцию к Евангелию. Хотите по-новому толковать Евангелие - вопрошает сектантов Тертуллиан - что ж, “пусть докажут, что они - новые апостолы: пусть возвестят, что Христос снова сошел, что снова учил, что снова распят, снова умер, снова воскрес... Впрочем, если какие-нибудь ереси осмелятся отнести себя ко времени апостольскому, дабы выдать себя тем самым за апостольское предание, то мы можем ответить: но тогда пусть покажут основания своих церквей, раскроют чреду своих епископов, идущую от начала через преемство, и так, чтобы первый имел наставником и предшественником своим кого-либо из апостолов (но таких, которые пребывали с апостолами постоянно)” [ ]. Итак - “если верно, что Правило Веры церковь получила от апостолов, апостолы - от Христа, а Христос - от Бога, то сохраняется и смысл нашего утверждения, а оно гласит, что еретиков не должно допускать к прениям о Писании, ибо мы и без Писания доказываем, что они не имеют отношения к Писанию” [ ].

Гностики были по крайней мере логичны: противопоставляя себя Церкви, они создавали себе свои евангелия. Но позиция протестантов внутренне противоречива: почему, бунтуя против Церкви, они сохраняют рожденную ею Книгу?

Вот адвентисты логично поступили, когда отколо-лись от баптистов под лозунгом антицерковной последовательности: мол, раз мы отвергаем все, связанное с исторической Церковью, то мы должны перестать праздновать воскресный день и чтить исключительно ветхозаветную субботу. Почему бы не последовать этим путем дальше - вплоть до отвержения вообще всего новозаветного кодекса, раз произошел он от “полуязыческой” Православной Церкви?! Ведь Библейский канон есть часть Предания.

Там, где нет доверия к Церкви - неуместно и доверие к составленной ею книге. Без канона Библия не существует, а вне Церкви нет канона. По слову Хомякова, без признания Церкви “Библия превращается в сборник сомнительного состава, которому люди приписывают авторитет только потому, что не знают, как без него обойтись” [ ].

Вне Церкви и ее Духа Библия просто рассыпается и теряет (как показывает история протестантской “библейской критики” XIX века) свою сакральность: “Реформаторы из Церкви хотели унести Библию. При этом, однако, оказалось, что она оттуда не может быть унесена, ибо унесенная, она превращается по дороге просто в “книги”, человеческий документ, “письмена”, - писал прот. С. Булгаков [ ]. Это понятно, потому что только признание того, что “историческая Церковь” IV-V веков была единодушна с апостолами, может внушить доверие к сделанному ею именно в эти века окончательному отбору новозаветных книг.

“Подобное познается подобным”, - гласит древний и отнюдь не отмененный принцип познания (по крайней мере, духовного). Если протестанты утверждают, что с началом константиновской эпохи исто-рическая Церковь утратила первоапостольские дары - то с помощью чего же смогла она отличить апостольские писания от апокрифов? Только святая Церковь могла узнать святую книгу. Только опыт глубокой веры и молитвенно-мистического познания Христа мог дать внутреннюю уверенность в Боговдохновенном характере книг.

Именно верный “духовный инстинкт Церкви” [ ] отобрал канон Писания. Протестанты (например, К. Барт), говорят, что Писания сами заставили Церковь признать себя. Их внутренняя убедительность была такова, что Церкви не оставалось ничего другого. Однако если предположить, что при определении канона Церковь руководствовалась не внутренним ощущением святости, а чисто доктринальными соображениями, если предположить, что не веяние Духа, уже знакомое ей по собственному опыту, опознавала она в Писаниях, а лишь удостоверяла с помощью апостольского авторитета свое вероучение - то и книги самих протестантов можно включить в состав Писания. Они ведь тоже правильно говорят о Христе! Не истинность, а святость почувствовала Церковь в канонических книгах. А ощущение святости - это уже не просто профессорское дело.

В общем, как сказал Ив Конгар, “мы попросим протестантов сделать выводы из того обстоятельства, что Откровение не носило частного и индивидуалистического характера, но оно было общественным и публичным, а также попросим принять всерьез обещание присутствия и вспомоществования Святого Духа, как оно было сделано Церкви” [ ].

Естественно, что исторический нигилизм и отсутствие подлинно соборного измерения в жизни протестантских общин делает неизбежным их дробление - причем именно по вопросам библейской экзегетики. Сотни сект, настаивающих на чистоте своего “евангелизма”, утверждают прямо противоположные вещи. Это феномен, известный во всех религиозных традициях мира: единство текста определяется исключительно единством традиции его толкования. А потому еще в древности св. Иларий Пиктавийский сказал, что “Писание не в словах, а в понимании” (scripturae enim non in legendo sunt, sed in intelligendo” - Константину Августу. 2,9).

Справедливости ради замечу, что есть протестантские авторы, которые не закрывают глаза на это обстоятельство: “Церковь собирала священные книги в одно собрание, которое получило название канон... Собрание книг в Новозаветный Канон было совершено первохристианской Церковью, и участники этого великого дела были руководимы Духом Святым. Канон Нового Завета был принят и утвержден Церковью на Лаодикийском Соборе в 363 г. и подтвержден соборами Иппонским 393 г. и Карфагенским 397 г.” [ ]. Однако даже признавая этот факт, протестантские богословы не делают из него вполне очевидного вывода. Если Церковь спустя многие годы и поколения после апостолов смогла сделать тот выбор, который и протестанты считают верным, если она смогла безошибочно опознать именно апостольские и Боговдохновенные тексты, это означает, что она сама не была лишена даров апостольского духа.

Так почему же, признавая благодатность этой Церкви II-IV столетий в одной области, протестанты отказывают Церкви мучеников в одаренности при решении других ключевых вопросов церковной и духовной жизни? Здесь вновь мы возвращаемся к вопросу о наследии Христа, о том, что Он оставил христианам. Ведь если Церковь не создается Писанием, если она сама созидает его, то откуда же берется она сама? Чем руководствуется и что воплощает в своем письменном свидетельстве о себе самой и своей Главе? Если не Писанием, значит... — Преданием .

Но, пожалуй, мало сказать, что Церковь отобрала и защитила книги Писания. Значение Церкви в истории Писания гораздо больше. Именно в самой Церкви Писание и формируется. Такие люди, как Марк или Лука, пишут Евангелия именно как члены новой общины, нового народа Божия. Не Иисус призвал их к этому - но Церковь. И пишут они не просто частные “воспоминания о пережитом”, но выговаривают тот опыт восприятия таинства Христа, который хранила в себе апостольская община. Бог заключил некогда Завет не просто с Моисеем, но с народом Израиля. И Христос заключает Новый Завет не конкретно с Иоанном или Петром - но с новым Израилем (“некогда не народ, а теперь - народ...”). Чтобы слово Божие можно было записать на пергаменте, его надо было расслышать сердцем. Библия - это Слово Бога, расслышанное людьми. Отделять Библию от Церкви - значит отдирать это Слово от людей, в своем вслушивании в веяние Духа родивших Писание. Так вот, по удивительно точному и дерзкому замечанию митр. Антония, “Библейский народ - это не народ, который читает Библию, верно хранит ее и возвещает ее. Подлинный народ Божий, народ библейский, подлинный народ евангельский должен быть такой об-щиной, которая могла бы сама написать Священное Писание, из собст-венного опыта дать ему начало, родить его. Если мы не такая община - мы не принадлежим поистине ни Библии, ни Евангелию” [ ].

В истории израильского народа такой опыт потери Библии уже был: книги Моисея были забыты и восстановлены лишь после вавилонского плена, “обретены” Ездрой. Слушая Ездру, народ “вспомнил” Моисея. Духовная память народа, память Израиля воссоздала Тору. Если протестант не доверяет Церкви Новозаветной - то тем меньше у него оснований для доверия Церкви Ветхозаветной. Вот и ставит он себя своим церковноборчеством перед малоприятной дилеммой: либо он соглашается с элементарными доводами разума и признает, что библейский текст имел свою историю, - но при недоверии к духовному опыту Ветхозаветной Церкви он понуждается скатываться в беспредельность критицизма, все более и более десакрализуя и профанируя Священное Писание. Либо для того, чтобы избежать опасностей “библейского критицизма”, ему приходится исповедовать, что Библия пришла с небес не в руки древних людей, а прямо в библиотеку какого-нибудь уважаемого пастора, а потому и не несет в себе никаких следов пребывания в человеческой среде. Если же, подобно православным, исходить из первичности народа Божия по отношению к священному Тексту, то при признании духовной аутентичности Церкви разных эпох не страшно допустить историчность Откровения.

И еще одна странность вытекает из отрицания протестантами церковного Предания: при определении библейского канона они вынуждены больше доверять иудеям, чем христианам. Ведь именно иудейский канон ветхозаветных книг они признали как границу Ветхого Завета. Книги, которыми не пользовались в средневековье евреи, но которые считали Боговдохновенными античные христиане, протестанты вычеркнули из Библии. Сегодня по рукописям Кумрана уже известно, что “неканонические” ветхозаветные книги были в употреблении у дохристианских израильских общин. Пишет о них и св. Афанасий Великий в своем знаменитом послании, определяющем библейский канон IV века: “Для большей точности присовокупляю, что кроме этих (канонических) книг есть и другие, невнесенные в канон, которые однако же установлено Отцами читать вновь приходящим и желающим огласиться словом благочестия” [ ]. Странно, кстати, что протестанты отринули как раз миссионерскую литературу... И еще более странно, что авторитет раввинов оказался для них важнее авторитета Отцов Ранней Церкви.

скачать всю книгу "Протестантам о Православии"]]> Admin Fri, 14 Nov 2008 19:45:06 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/11-chemu-upodoblju-carstvo-bozhie.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/11-chemu-upodoblju-carstvo-bozhie.html
Царство Божие не только в будущем, не только за гранью истории. Самое парадоксальное утверждение Евангелия в том, что "Царство Божие посреди вас", что оно уже "достигло" нас. Царство Божие — это Христос, живущий в людях. Там, где Спаситель живет, там Он созидает Свое Тело. Тело Христово и есть Церковь. Здесь даже протестанты не станут спорить — ибо эта прямое слово апостола (Еф. 1, 23).
А чему же уподобляет Спаситель пути Царства Божия на земле? — Семени и закваске. Вначале малое, сокрытое только в самом Христе, это Цар¬ство передается апостолам, прорастает в них и че¬рез них идет дальше по миру.

То, что присутствие Христа в людях не прекратилось ни с Его Вознесением, ни с уходом апостолов, позднее помогло Церкви составить Новозаветный канон.
Надо отметить, что в серьезной протестантской литературе появляется понимание неразрывности церковной традиции и Библейского канона. О. Кульман (О. Cullmann), однако, толкует роль Церкви в этом вопросе так: "Установив принцип канона, Церковь признала, что с этого момента традиция перестала быть критерием истины. Этим актом смирения Церковь подчинила свою традицию высшему критерию апостольской традиции, кодифицированной в Священных Писаниях. Выработать канон — это значит признать: отныне наша церковная традиция нуждается в том, чтобы быть контролируемой, и этот контроль будет осуществляться — с помощью Святого Духа — апостольским преданием, фиксированным в текстах" .

Этой теории, во-первых, можно задать вопрос:
Действительно ли до времени официального установления канона, то есть до IV—V столетий Церковь считала свою традицию чем-то более высоким, чем Писание? Нигде в раннехристианских источниках я не встречал, чтобы церковный богослов ставил то, что он считает традицией своей школы или общины, выше того, что сказано в Писании. Нигде я не видел рассуждений типа: "Но хотя в апостольком послании сказано..., но по Преданию нашей Церкви мы считаем и поступаем иначе". Хотя бы поэтому выражение Кульмана "с этого момента..." вызывает недоумение.

Во-вторых, роль Святого Духа здесь сводится всего лишь к функции цензора — к контролю. Может ли Святой Дух лишь осаживать некоторые порывы христиан, или Он может еще и вдохновлять их? Да, критерий истины должен быть, и для любого христианина им несо-мненно является Писание. Но разве жизнь страны сводится к охране помещений Госстандарта? Разве сводится работа физика к охранению эталонного метра или эталонного килограмма? Традиция должна быть контролируемой — верно. Но для того, чтобы быть контролируемой, она должна — быть. Быть и действовать. Поэтому вопрос для диалога между православными и протестантами не в том, когда эта традиция была "взята под контроль". Вопрос в том — продолжается ли творческое дей-ствие Традиции после установления канона, или же с выра¬боткой канона творческая жизнь Церкви иссякла и для нее осталась одна охранительная функция.

Замечательно полное методологическое соответствие этого протестантского тезиса одному из основных постулатов собственно православного фундаментализма: эпоха Вселенских Соборов и догматического, богословского и канонического творчества Церкви остались позади, завершившись Седьмым Вселенским Собором. Если восьмой собор и будет — то это будет собор антихриста ... Вот и в протестантизме также предполагается, что в какой-то исторический момент Церковь вдруг потеряла дар различения духов и дар формулироваия истины и "смирилась" перед однажды и окончательно кодифицированной ею истиной. И только естественно, что любая попытка замкнуть живое Предание в прошлом (апостольском или святоотеческом) оборачивается историческим нигилизмом и нарочитой апокалиптикой. Самые "буквалистские" протестантские секты охотнее всего предска¬зывают скорый Конец. Оторвавшись от Предания, они не чувствуют истории и желают выбежать за нее. По их мнению, история принесла христианству лишь языческие искажения, лишь метания ме-жду римским папоцезаризмом и византийским цезарепапизмом. А значит так естественно желать конца этого "диаволова водевиля"...

Кульман говорит: "Определить канон — это значит сказать: мы отныне отказываемся рассматривать как норму другие предания, не зафиксиро¬ванные письменно апостолами" . Однако мы не видим ничего подобного в церковной литературе эпохи "фиксации канона". Мы, напротив, видели, что св. Василий знает и иные, литургические апос-тольские предания, отнюдь не зафиксированные в Новозаветном кодексе. Кульман постулирует иден¬тичность Апостольского Предания и Апостольских Писаний. Он отождествляет высшее нормативное изложение веры с единственным ее изложением. О том, что существовали и иные нормы веры, нам часто напоминает св. Василий Великий: будем ве¬ровать так, как мы крещены; правило молитвы да будет правилом веры. Наша молитва обращена к Троице — Отцу, Сыну и Святому Духу — так и признаем как апостольскую веру Их единосущность и равнобожественность.
Хорошо, Церковь установила Писание как правило веры для себя. Но разве означает это, что после этого Церковь необходимо должна потерять свой голос? Разве издание учебника русской грамматики налагает вето на появление стихов Пушкина или романов Достоевского? Нельзя противоречить ка¬нону. Но нельзя противоречить и правилам русского языка. Делает ли установление правил речи излишним последующее развитие литературы? Разве признание посланий Павла Богодухновенными заставляет пренебрежительно отнестись к "Исповеди" Августина?
Верно, вера, изложенная в Писании, нормативна. Канон Нового Завета закрыт.

Во-первых, потому, что это не рассказ о вневременном бытии Бога, а рассказ об историческом событии. О Боге, о Его воле и Промысле мы можем узнать и из иных источников, из новых проявлений. Но о том, что было в Палестине, мы не смо¬жем узнать ничего большего.

Во-вторых, Писание занимает совершенно уникальное положение в Церкви для того, чтобы не дать подменить замысел Бога человеческими преданиями, которые действительно могут быть вполне богоборческими в случаях, когда люди, которые выпали из Предания, все равно считают себя христианами.

В-третьих, уникальность авторитета Писания подчеркивает трансцендентность Бога: Его откровение не может быть до конца утилизировано верующими, и даже Церковь не может изменить веру апостолов в зависимости от того, что кажется полезным в сию минуту. Церковь должна служить Евангелию, а не иначе. Каким счастьем для нас было то, что наши богословы не были свободны отпослушания авторитету Евангелия, и потому в советскую эпоху, несмотря на все пожелания совет¬ской власти, не могли провозгласить полное тождество диамата и христианства! Евангелие так и не было переписано в свете руководящих указаний "самого передового учения". В этом и был смысл послания Соловецких епископов 1928 года: мы лояльны Соввласти в области политики, но мы не властны переменить Евангелие и не можем закрывать глаза на то, что религиозные вопросы мы решаем совершенно иначе, чем это рекомендует де¬лать государственная власть. В буддизме нет общеизвестных и общеобязательных священ-ных книг, и потому под руками Рерихов он спокойно превратился в ма-териализм и в экспортно-азиатский вариант ленинизма .
Но Церковь, некогда защитившая свое Писание, затем сама охраняется Писанием, как и всей своей Традицией.

Впрочем, упоминание о Рерихах позволяет понять и еще важнейшее дело исторической послеапостольской Церкви. Как и в случае с историей канона — это дело, плоды которого протестанты используют, но используют анонимно, как что-то самоочевидное, не имеющее отношение к духовному подвигу вполне определенных людей. Как и в случае с историей канона, и здесь протестанты не исполняют завет ап. Павла: "Поминайте наставников ваших" (Евр. 13, 7).
Дело в том, что мало бьшо опознать апостоль¬ские книги. Им нужно бьшо еще дать апостоль¬ское толкование. Гностики ведь тоже принимали многие книги канона. Но при этом давали им такие произвольные толкования, что получалось нечто вполне противоположное христианству Кафолической Церкви. Так и сегодня книжный рынок наводнен "новыми прочтениями" Библии: от Сведенберга и Беме до Блаватской, Штейнера и их эпигонов. Нетрудно заметить, что надмножество людей эти якобы ученые толкования действуют как взгляд удава на кролика: жонглирование цитатами, аллегорическое толкование, параллели с язы¬ческими системами, подчеркнутая "духовность" и "терпимость"...

Так было и в первые века христианства. Гностицизм был ближе к язычеству и потому понятнее. Великая трехвековая борьба с ним началась еще в апостольские времена. Первые талантливые систе-матизаторы появились прежде у гностиков (Василид, Маркион), и лишь поколением позже — у Церкви (св. Ириней Лионский). Государственная власть преследовала христиан, но не трогала гностиков, которые считали просто глупым умирать из за нескольких слов и жестов. Их книги бьыи под¬писаны именами более громкими, чем имена авторов канонических книг: "У вас в общине читают Евангелие от Марка? Да ведь Марк не из числа двенадцати апостолов, он всего лишь ученик Петра. А вот к нам недавно завезли Евангелие от самого Петра!".

И в этих условиях Церковь смогла дать целостное, убедительное, последовательно антигностическое толкование канонических библейских книг. С этим ее толкованием и поныне согласны протес-танты. То учение о Боге, о Творце, о Господе Ветхого Завета, о Спасителе, о Христе, об Иисусе, которое тогда отстояла Церковь, нынешние протестанты считают самоочевидным. А ведь и древняя, и новейшая история показывают, что это отнюдь не самоочевидно.
То, что протестантские учебники богословия употребляют термин Троица (отсутствующий в Библии и впервые введенный во втором столетии св. Феофилом Антиохийским), то, что они не противопоставляют злого Бога Ветхого Завета доброму Спасителю Нового Завета, то, что они в новозаветном выражении "и во веки веков" не видят указания на множество "райских планет" и космических миров,— это все усвоение протестантами тех плодов, что выработало бого-словское предание древней Церкви.

Именно богословское предание в полемике с гностиками установило, как нельзя толковать Пи¬сание. И это богословски-запретительное Предание Церкви хранят до сих пор даже протестанты, чье понимание Евангелия отнюдь не является гностическим и теософским. То, что при толковании Писания отвергали св. Ириней и св. Афанасий, отвергают и они. Те из них, кто пошли путем пос¬ледователього протестантизма, отвергая авторитет исторической Церкви и вместе с ним библей¬ский канон и антиоккультное толкование Библии, стали — мормонами.

Значит, историческая послеапостольская Церковь сохранила не только апостольские тексты, но и апостольское их истолкование. Это обстоятельство достойно того, чтобы из него делать выводы.
Итак, во-первых, послеапостольская Церковь верно распознала те книги, которые не имели апостольского просхождения, которые были подложно-апокрифичны, и тем самым в послеапостольское время Церковь составила верный канон Боговдохновенных апостольских Пи-саний. Во-вторых, эта же Церковь смогла отторгнуть неапостоль¬ские толкования апостольских книг.

Почему бы не предположить, что эта Церковь могла верно, вовремя и кстати говорить не только "нет", но и "да"? Может, не только истолкование ложных книг было у этой Церкви справедливым, но и истолкование подлинных книг было у нее идентичным апостольскому и Божественному замыслу? Почему лишь в чем-то периферийном при-знается правота этой Церкви, а не в самой сути? Мол, они хорошо за-щищали границы Истины, хорошо отражали внешние угрозы, но сами плохо понимали Писание и плохо применяли его при построении своей внутренней собственно церков¬ной жизни? Почему протестанты, признавая цер¬ковное правило богословской экзегетики, признавая бого-словское предание первенствующей Церкви, отвергают то, как эта Церковь воплощала Писание и свое понимание Писания в своей прак-тической религиозной жизни? Почему, приемля предание богословско-теоретическое, они отверга¬ют предание мистериально-практическое?

Протестантизм недооценивает проблему интерпретации Писания. Баптисты, адвентисты, пятидесятники, харизматы слишком уверены в том, что их толкование Писания является самоочевидным, единственно возможным, и что поэтому они проповедуют "чистое Евангелие". Однако уже сам факт существования четырех Евангелий, различных и по стилю, и по языку, и по богословскому замыслу, и по совокупности сообщаемых сведений о Христе, говорит о том, что у людей должно быть еще и некое средство правильного истолкования разноречий евангелистов. Интерпретация расхождений — того, что свойственно одному из Евангелий и остается несказанным в другом,— оставлено Церкви, вспомоществуемой Духом. А вне этого Духа книга, предоставленная сама себе, становится всего лишь мертвым словом, которое, как известно, дурно пахнет. Она становится цитатником, с помощью которого так хорошо оправдывать свою ненависть и страсть.

По правде говоря, с точки зрения светской истории, нет никакого "учения Христа". Есть лишь учение Церкви. У нас есть только свидетель-ство первой Церкви о словах Христа — о тех словах, которые Церковь запомнила, поняла и сочла нужным запечатлеть. Поняв это, К. Леонтьев об¬ратился с увещанием к своему сердцу: "Буду же верить в Евангелие, объясненное Церковью, а не иначе" .

Для либерального европейского протестантизма вторичность Новозаветных книг по отношению к христианской общине есть довод в пользу того, чтобы не верить Евангелиям. Для меня, напротив, это довод в пользу того, чтобы верить Церкви не только в ее Евангельском свидетельстве о ее восприятии Христа, но и во всей полноте ее жизни, то есть с верою принимать все события ее Предания.

В Церковном Предании, возможно,"не было бы нужды, если бы было возможно однозначное и раз и навсегда установленное толкование Писания.

Но Писание всегда меняет свой смысл — потому что Писание обращено к людям, а люди живут в разных условиях, в разных мирах. Писание обращено к людям разных времен и жизненных ситуаций, и значит, оно нуждается в постоянной актуализации. Традиция и есть актуализация во времени вечной нормы Писания. Писание требует быть понимаемым и услышанным. Писание обращено к людям;
Предание актуализирует эту его динамику. "Писание имеет нужду в Традиции как в средстве задействования его содержания, а в Церкви как в истинном субъекте, осуществляющем Предание" (свящ. Димитрий Станилое ).

Насколько недостаточно протестантское противопоставление Писания дальнейшей жизни Церкви, видно из слов ап. Павла к Тимофею: "Держись образца здравого учения" (2 Тим. 1, 13). Образец здесь — Ypotiposis: набросок, эскиз, общее начертание. Это слово прилагалось к картинам, над которыми еще предстоит работать, к скульптурам, еще не вполне явившим замысел скульптора о себе, к литературным записям, формулирующим лишь самую общую идею задуманного произведения . Итак, апостольский дар нуждается в дальнейшей разработке. Если даже о дарах Своего Царствия Христос говорит, что их принятие предполагает дальнейшую работу (вспомним притчу о талантах), то тем более это верно и в отношении к тому, что оставляют по себе людям апостолы. Апостольское слово — не предел обновления жизни и ума во Христе, а лишь норма его.

Поэтому Церковь живет в Предании — ибо она хоть и стремится жить по Евангелию, но жить в Евангелии не может просто потому, что жить можно в Боге, но не в книге. Предание не сводится к повторению апостольской проповеди, к "правилу веры" или даже к адекватной экзегезе Писания. Оно не есть некоторые слова, которые можно пере-давать на ухо. Предание объемлет сразу и чувства, и мысли, и надежды, и действия. В Церкви есть нечто, что избегает "научного досмотра". И это — Предание.

Предание — действительность, а не только слово о действительности. Возможна ситуация, при ко¬торой слова передаются в точности, но предание реальности прерывается: "Не все, говорящие Мне...". Для того, чтобы Евангелие оставалось тождественным себе, чтобы христиане оставались в апостольской Традиции, недостаточно просто передавать книги. Нужно Предание Слова, а не передача слов. В- этой связи Предание можно опреде¬лить как "идентичность познания Христа" разными поколениями .

По мысли В. Лосского, Предание — "не содержание Откровения, но свет, его пронизывающий; оно — не слово, но живое дуновение, даю¬щее слышание слов одновременно со слушанием молчания, из которого слово исходит; оно не есть Истина, но сообщение Духа Истины, вне Ко-торого нельзя познать Истину. "Никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым" (1 Кор. 12, З)» . Устное предание и записанное — лишь различные способы выражения одного и того же Откровения. Предлог "и" соединяет две реальности, имеющие единую онто¬логию: Божественное действие в мире людей.
Только потому, что Предание берет исток в самом Боге, а не в наших рассказах о Нем, оно и может стать своеобразной "машиной по борьбе со временем": несмотря на то, что при каждом пересказе и при каждом акте передачи суть традиции, ее основная Весть должна была бы все более и более стираться и гаснуть, христианство и поныне — в своих лучших людях — не утратило "образ Христов". Возможно это лишь потому, что в Предании учитель предстоит ученику не один на один. Раз собраны эти двое во имя Христа — Он посреди них. Просто человеческие религиозные или культурные традиции сами собой не реставрируются: "пошатнувшееся здание традиции самой традицией восстановлено быть не может. Здесь требуется возвращение к тому, откуда берет свое начало всякая традиция, то есть не к навыкам сложившейся культуры, а к опыту рискованного вслушивания в не-сказанное" .

Поэтому, поясняет В. Лосский, "Предание не следует искать на горизонтальной линии "преданий", которые, так же как и Священное Писание, находят свое определение в слове. Если же мы хо¬тели бы, тем не менее, противопоставить Предание всему, что представляется реальностью слова, то надо сказать, что Предание — это молчание. "Тот, кто истинно обладает словом Христа, тот может слышать даже Его молчание", — говорит святой Игнатий Антиохийский (Послание к Ефе-сянам, 15, 2). Способность слышать молчание Иисуса, свойственная тем, говорит святой Игнатий, кто истинно обладает Его словами, есть от-клик на повторяющийся зов Христа к Своим слу¬шателям: "Имеяй уши слышати, да слышит". Итак, в Откровении содержатся некие зоны молчания, недоступные слуху "внешних". Это означает, что для действительного восприятия откровенной тайны как полноты требуется обращение к плану вертикальному, дабы "вы могли со всеми святыми постигнуть" не только "где ширина и долгота, но также и глубина и вы-сота" (Еф. 3, 18)" .
Эти слова о молчании, о недоступности есть именно то, что так пугает сегодняшних людей: "Евангелие непонятно". Но если бы оно было понятно — оно было бы пусто. Если бы оно было понятно так, как этого желают жалующиеся — то есть вне их собственной духовной жизни, вне усилия покаяния, — то оно было бы обычным текс¬том обычного обезбоженного мира. Жажда легкости и техничности, словесности мешает современному человеку расслышать то Слово, которое "научает большему, чем можно выразить словами" (Ориген. О началах, 7, 4) .

Смысл Слова порой убегает даже из тех Еван¬гельских слов, в кото-рых оно Себя воплотило. Вру¬чая человеку Евангелие, нельзя быть уве-ренным, что он его расслышит и поймет. Мы дали ему кни¬гу. А даст ли ему Господь Духа, необходимого для понимания Евангельских слов? В первые годы моей церковной жизни меня, помнится, это удивляло и порой даже раздражало: уж все книжки я принес своему собеседнику, все ему рассказал и доказал — а он "не понимает"...

То, что происходит в Традиции, нетехнологично. Здесь нет некоего набора действий, которые могли бы быть изложены в инструкции и гарантировать, что в определенное число шагов человек духовно возродится. Эта нетехнологичность связа на с тем, что подлинным субъектом духовного рождения, то есть тем, кто рождает, является не столь¬ко человек, сколько сам Бог.

А поэтому не вполне верно утверждение про¬тестантов: "нельзя крестить, не научив". Если Бог Сам открывает Себя — то, по крайней мере, столь же верно и противоположное суждение: нельзя научить, не крестив. Есть нечто, что просто нельзя ни понять, ни воспринять, стоя вне Церкви. Выше мы уже видели, что для древней Церкви ее "догматы жизни" имели самое непосредственное отношение именно к литургической жизни христианской общины.

Предание — это и есть тайна Православия. Некрещеного можно научить вере в Троицу и во Христа; его нельзя научить лишь самому главному — правильной молитве ко Христу и жизни во Христе. Недаром самые радикальные различия православия и протестантизма, выпавшего из Предания, — в построении молитвы, в ее интонации и на-пряжении...

Поэтому Традицию со стороны тех человеческих действий, кото-рыми человек удерживается в ней, можно определить как передачу и воспроизводство "ситуаций", в которых Бог приходит и остается с людьми. Это — если определять Традицию с человеческой, субъективной стороны. С точки же зрения онтологии, объективно-содержательной стороны, в Предании Бог меняет людей. Но чтобы это изменение могло произойти, люди должны быть готовы и раскрыты к нему. Поэтому многообразные церковные предания хранят память о тех условиях, тех действиях, тех ситуациях, в которых проявил Себя источник Предания, передают это знание от человека к человеку, от поколения к поколению и побуждают человеческую свободу к решительному шагу навстречу Преданию.

Писание — Слово Бога в человеческих словах. Предания — слова о Боге в человеческих словах. Предание — действие Бога в Церкви.
По замечательному выражению Тертуллиана, Церковь черпает свою веру из Писания, но питает ее Евхаристией . Только одно есть в церковном Предании нерукотворное Действие — Литургия. Развитие Предания — устроение жизни вокруг Литургии. Это все! Но кто скажет — где та сфера человеческой жизни, которая вообще должна быть лишена ориентации на Литургию? И развитие Предания в частные предания происходит как внесение синергического брожения в косное тесто устоявшихся стереотипов: религиоз¬ных, нравственных, социальных, культурных, философских... Да, в своем воплощении в местные предания Предание действительно носит следы местных национальных и культурных условий. Но само Предание есть то, что воплощается, а не форма воплощения.

Здесь еще одна важнейшая грань между протестантизмом и православием. Для протестантов Церковь — это сообщество уверовавших людей. Церковь есть собрание единоверцев. Церковь стро ится снизу, она создается миссионерами и растет за счет миссионерски-человеческих усилий. Для православного сознания Церковь строится сверху. Она начинается от Христа и Его энергией преображает мир внизу. "Реальность, излучаемая от Него, облачаясь в уверовавших, создает Церковь" . Различие протестантизма и православия — это различие экклезиологии снизу и экклезиологии сверху.
Возможно, что протестанты станут возражать этому тезису и настаивать, что и в их понимании Церковь строится и держится Христом, а не людь¬ми. Но в таком случае — как объяснить протес-тантское недоверие к действию Христа в после-апостольской Церкви?

В православном восприятии Иисус — не погибший учитель, чьи слова следует бережно хранить и передавать. Напротив, Он жив, и теперь Церковь может продолжать учиться у Него. И не только учиться, но и отвечать Ему. Есть неизменное Слово, а есть реакция на это Слово нашей изменчивой истории. Есть бесконечно глубокое Слово Божие, а есть сложная история понимания этого Слова людьми. Есть голос Жениха. И есть ответ Невесты (см.: Откр. 21, 9).
Ведь Бог является Господом общения, а не только Господом заповедей. Он не только поручает и повелевает, не только заповедует. Глава общины (экклесии) желает общения. Норма жизни христи¬анина одна — Писание. Но есть еще ответ челове¬чества на зов Евангелия. Этот ответ и есть реальная жизнь Церкви, существующая во множестве преданий.

История — тоже мой храм. Мне радостно ощу¬щать себя не первым человеком, с которого нача¬лась Священная история. И моя радость, и мои поиски, и мои грехи и ошибки — не оригинальны. Есть опыт, который может мне помочь. В реке истории есть течение Предания, которое способно подхватить меня и понести к той цели, которую я сначала избрал для себя как только свою, а потом с радостью обнаружил, что не я первый и не я один сделал этот же выбор. "Соединенный со всеми теми, кто живут, веря, подобно мне, соединенный со всеми теми, кто умерли в вере моей, соединенный со всеми теми, кто будет веровать среди будущих потомков моих, и все это в соединении с Богом — вот чувство, которое меня наполняет, да¬руя мне уверенность в том, что сам я — частица великого сообщества, объемлющего прошлое, настоящее и будущее. Се — Церковь" .

Обращаясь к нецерковным интеллигентам, симпатизирующим "со-временному протестантизму" и потому считающим себя либеральными и свободомыслящими, Розанов пишет: «Они читают Евангелие, а в церковь не ходят, и боятся, пренебрегают ходить: это, видите ли, для них слишком грубо и необразованно. Но вот, завзятый антивизантиец, я скажу объективно, холодно и даже равнодушно, что в церкви есть такие глубины и высоты, и красота и проникновения, каких в Евангелии вовсе нет — ни в полноте, ни даже в зачатке. Это всех удивит? Да, в дивных трудах тысячелетнего размышления и созидания Церковь кое в чем поднялась над Евангелием: и это-то и есть линия вечного непонимания протестантов, и вместе восторженной и чуткой веры множества русских, что "Пра¬вославие — это конец, дальше которого некуда идти". Заметьте: Православие, а не Евангелие. Сердце читателя в негодовании поднялось на меня, но я в упор остановлю его одним примером: почему весь народ при пении Херувимской падает ниц, без приказания, без примера священника или диакона, по умилению своему, а при пении мо-литвы Господней, единственно содержащейся в Евангелии, хотя диакон и подает пример к коле¬нопреклонению, но за ним лишь весьма немногие следуют? Что на это скажут господа, "не курящие табаку"? Не ходя в церковь, они лишили себя Херувимской песни, которой решительно невозможно заменить чтением ни одной страницы Евангелия, по отсутствию равенства и сходства настроения, потому что Херувимская — новое, другое, сотво¬ренное впервые. И, поразительно, сотворенное даже не святым угодником, а каким-то греческим императором. Так, дохнул в него Святый Дух — и века и народы умилились. Что в Еван-гелии сказано о смерти и погребении? Единственное: "оставь мертвым погребать мертвых". Больше ничего. Кто же как не Церковь придумала, и притом вновь придумала, по своему почину, а не на почве Евангелия, двухночное над покойником чтение Псалтири, омовение его тела, как бы умащение и приго¬товление его к переходу во что-то чистое; и — на-конец, дивные по глубине и звукам надгробные песнопения, которых ни один человек не может равнодушно слышать. Развилось ли это из слов: "оставьте мертвым погребать мертвых"? Конечно — нет! Хорошо ли это? и уместен ли этот новый и смелый росток, новый и самостоятельный порыв души учителей церковных, Иоанна Дамаскина и других?! Конечно — благодетелен, велик, свят. Уловив острую и щемящую боль живых около умершего, они обвеяли ее чудесными словами, до заключительного: "прииди и даждь последнее целованье!"
Вот чего никогда не поймет безвкусная штунда, люди без вкуса и остроумия, без размышления....

Неужели же мы осудим Церковь за то, что она усеяла землю и страны и жизнь народную храмами? И даже не возрадуемся ли, что соделала их златоглавыми, с кадильным дымом, святой водой, с миром и пахучим ладаном? Боже, до чего бедна была бы жизнь без них, до чего дика! Плоска, как дорога, не обсаженная де-ревьями, и скучна, как кратко сложенная басня о белом бычке, из строки в строку твердящая одно и то же! Церковь-то, храмы-то и Херувимская, и ладан, и праздники "Господские" и "Богородичные", и День Святого Духа, и Троица, и Введение во храм — о последнем даже ни строки нет в Евангелии — с их отличающимися и несходными чертами, и сложило все-таки в некоторый, еще слабый и бледный, узор нищенское бытие нашего народа! И не за одним "спасением души", какового можно дос-тигнуть и дома, но и за красотою и благолепием идет за тысячу верст какой-нибудь мужик с котомкой в Печерскую лавру, в Троицкую лавру, непременно богатую, блистающую, многоглавую, даже если возможно роскошную и утопающую в архитектур¬ной и певческой и богослужебной красоте! И до чего этот мужик был бы убит, если бы ему, нище¬му, после тысячеверстной усталости, показали бы кучку не курящих табаку господ, читающих в укромной комнатке Евангелие, с предложением: "Вот, садись и послушай мудрецов". Да разве не читаем мы в "Откровении" Иоанна Богослова о Небес¬ном сходящем на землю Иерусалиме, т. е. о последнем венце религиозной на земле жизни, что он сходит в бли-стании драгоценных каменьев, даже с перечислением пород: "и смарагд", "и изумруд", "и яхонт", "яспис", "лазурь", и со стенами из чис-того золота? Роскошь... Мы растащили ее на земные дела, для грубого личного эгоизма; между тем как, конечно, народное употребление бо-гатств есть всегда церковное, храмовое и праздничное!.. Евангелие без-грешно. Но всего круга бытия наше¬го оно явно не обнимает; а Церковь и есть движение к восполнению, к дополнению, к окончанию, по слову Спа-сителя: "Я есмь лоза и вы ветви", т.е. растите, живите, умножайтесь в слове и разуме. "Растите и ростите", — сказал Христос: и уже дело нашего сердца и мышления и вдохновения рели¬гиозного — как, куда, доколе "расти". Бедные протестанты, кальвинисты, анабаптисты, духоборы, толстовцы этого-то и не понимают, вообразив в 4-х Евангелиях полный круг в 360 градусов, когда это явно есть только начатая дуга: и Церковь прекрасно и верно, хотя едва ли везде безукорно, повела далее эту дугу, прибавляя в веках градус к градусу. Слишком проста была бы задача истории: не курить и читать Евангелие» .
Аминь.

скачать всю книгу "Протестантам о Православии"]]> Admin Fri, 14 Nov 2008 19:36:09 +0100 http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/10-tri-otveta-o-predanii.html http://antibaptism.ru/tolko_pisanie/10-tri-otveta-o-predanii.html
Диакон Андрей Кураев


Между православными и протестантами нет разногласий по вопросу о том, может ли вероучение Церкви противоречить тому, что сказано в Писании. Конечно же - нет.
Но спросим иначе - может ли церковное предание говорить о чем-то таком, чего нет в Новом Завете? Может ли оно добавить некое благовестие к Евангелию? Потеряла ли Церковь право вероучения? Может ли Церковь что-то добавить к Писанию?

Сложность этого вопроса состоит в том, что если Церковь не может этого сделать - значит, она бесплодна, значит она чужда духу Писания. Если же может - то мы должны признать, что указания предания маловажны по сравнению с Писанием, и именно по этой причине и не были включены в него. Но в таком случае - зачем вообще стараться восполнять маловажным великие истины Евангелия?! Если же предание дополняет Писание какими-то немаловажными доктринами, то нам придется сказать, будто Писание не то что неполно, а просто ущербно, и пользоваться им опасно, потому что оно не содержит в себе всех необходимых указаний пути ко спасению. В этом случае прямая обязанность Церкви составить какую-нибудь “Символическую книгу”, куда включить и Новый Завет, и три-четыре важнейшие книги предания, и издавать их только все вместе.
На эти вопросы можно дать три ответа.

Первый - протестантский . Он говорит, что предание есть не что иное как пересказ Писания, пересказ апостольской проповеди [ ].

Второй ответ - тот, который предлагает католическая и вслед за ней православная схоластика (не путать со святоотеческим православным учением!). Церковное предание - подробности устной апостольской проповеди, которые были зафиксированы и записаны не сразу, но спустя века.

Третий ответ - собственно древнецерковное и апостольское понимание Предания как образа Богообщения.

Предание не сводится ни к устной, ни к письменной проповеди. По точному выражению Владимира Лосского, “учение изменяет Преданию, если хочет занять его место: гностицизм - поразительный пример попытки подмены”[ ]. Слово не вмещается в частные человеческие слова.

Именно на отождествлении Предания с теми или иными конкретными формулировками или действиями, почерпнутыми из него, и строится полемика протестантов и католиков между собой. II Ватиканский Собор вполне ясно определил католическое понимание Предания: “Священное Предание - слово Божие, вверенное Христом Господом и Духом Святым апостолам” (О Божественном Откровении гл. 2, пар. 9).

К сожалению, и в нашем школьном богословии утвердилось пред-ставление о том, что Предание - это некие устные наставления, которые потом время от времени Церковь вспоминает и излагает-таки письменно. Дескать, апостолы записали не все свои проповеди, но память о них оставалась, и “вот это-то Божественное учение, которое осталось не записано и передавалось апостолами устно, и называется Священным преданием” - говорит один преподаватель Московской семинарии [ ]. Соответственно, он убежден, что Предание содержится в конкретном перечне позднейших книг. Но действительно ли Предание - некоторое параллельное знание, идущее рядом со свидетельством Писания? Не ограничивает ли такое понимание пространство нашей возможной встречи со Христом лишь пространством текста? Есть ли Предание лишь “источник вероучительных формул” или же оно - живая реальность, струя животворящего опыта? Состоит ли призвание богословия в том, чтобы обратить человека к тексту (евангельскому или святоотеческому) - или к Богу?

А потому вполне справедливо возразил вышеупомянутому преподавателю проф. Н. Успенский: “У Талызина чувствуется склонность кодифицировать Предание в исторических документах. Не следует так много спрашивать о документах Предания, надо обращать больше внимания на его сущность” [ ]. Вопреки католической формулировке, Предание - это не слова.

Если бы Предание можно было вместить в книгу - оно рано или поздно было бы исчерпано, и это произошло бы в истории Церкви. Предание было бы канонизировано и четко определено - не менее четко, чем Писание. Но Предание не есть второе, дополненное издание Нового Завета. Это не слова, которые добавляют к словам же. “Священное Предание нельзя кодифицировать; его содержание нельзя определить и исчерпать”, - пишет православный богослов [ ] .
В. Сарычев пишет: “Под водительством Духа Церковь извлекает из сокровищницы Апостольского предания то, что нужно для ее пребывания в тех или иных исторических условиях” [ ]. Это верно, но в привычности своей эта формула не отвечает на вопрос - а как, собственно, это делает Церковь? А главное - кто и где хранит это нечто, что спустя века можно при необходимости извлечь?

Сначала не было нужды обосновывать иконопочитание. Затем появилась иконоборческая ересь. Как и чем воспротивилась ей Церковь? Что, защитники икон нашли секретные апостольские поучения? Или перелистали творения древних Отцов? Но там нет глубокой и блистательной аргументации преп. Феодора Студита! Значит, Предание из сокровенного переходит в керигму и догму не через воспоминание, а через творчество.

Мы видели, что св. Василий Великий усматривает суть предания в образе молитвы, в литургической жизни Церкви. В девятой главе своей книги “О Святом Духе” св. Василий также касается темы предания и на этот раз выражает ее так: “исследуем теперь, каковы наши общие понятия и о Духе, как собранные нами о Нем из Писания, так и занятые из неписаного предания отцев” [ ]. Что же - св. Кесариец после этих слов начинает говорить о троическом богословии, и предложенное им различение терминов “ипостась” и “природа” приписывает устной апостольской традиции? Нет - св. Василий избежал искушения приписать тайному преданию желаемое ему употребление спорных богословских терминов . И при непосредственном изложении “переданного” понимания Божественного Духа он не употребляет ни термина “Троица”, ни слова “ипостась”, и вообще не описывает внутритроичных отношений. Предание, которое итожит св. Василий, говорит о действии Духа на человека, об опыте “обожения” (святой Кесариец прямо употребляет это небиблейское слово): “Освоение же Духа с душею есть устранение страстей. Отсюда - предведение будущего, разумение таинств, раздаяние дарований, пребывание в Боге, уподобление Богу и крайний предел желаемого - обожение”.

В его ссылках нет речи об эзотерическом учении, якобы составляю-щем суть предания, а идет речь о подлинно эзотерическом и подлинно единственном Таинстве христианства - “Таинстве обожения”, “Таинстве нашего спасения”. Это все та же знакомая нам уже по словам ап. Павла “тайна” христианства: Христос, живущий в нас. “Таковы наши понятия о Святом Духе, какие из самых словес Духа научились мы составлять” [ ]. И вновь мы видим, что Предание - это не человеческая прибавка к Божественному Писанию, но непрервавшееся действие Духа в Церкви и ее людях.
Это значит, что заверение св. Василия в том, что он передает “незаписанный” опыт Отцов, не абсолютно верно. Этот опыт был записан не в книгах, но в сердцах.

Сравним три текста. Вот ап. Павел говорит, что тело Христа - это “завеса” Его Божества (Евр. 10, 20). Для св. Григория Нисского само Писание является “завесой” [ ]. Для св. Симеона Нового Богослова человек, “познавательно стяжавший в себе Бога уже не будет более нуждаться в чтении книг. Почему так? Потому что обладающий как со-беседником Тем, Кто вдохновил написавших Божественные Писания, сам будет для других богодухновенной книгой” [ ].

Итак, это три модуса воплощения Слова: в Писании, во плоти Иисуса, в людях Церкви, которая по сути и есть “Тело Его” (Ефес. 1, 23).
Предание в этом случае не есть ни пересказ апостольских слов (ибо тогда оно есть лишь повторение Писания), ни традиция их толкования (ибо в этом случае не может быть и речи о том, чтобы хоть как-то приравнивать его значимости Евангелия), ни информативная до-бавка к новозаветному кодексу.
Увы, инерция католической схоластики слишком сильна как у некоторых прокатолически настроенных русских богословов, так даже и у тех, кто стремится защищать строгость православия.

Вот брошюра, призванная противопоставить православие нецерковному христианству: “Несколько раньше мы указали на недостаточность Священного Писания для сохранения чистоты веры, которую призваны хранить и передавать верным епископы. Кроме того, нам пришлось неоднократно упоминать слово “предание”. Под этим сло-вом, которое ничего общего не имеет с “человеческими преданиями” (Кол. 2,8; Мф. 7,3-8) необходимо понимать Апостольское учение, устно преподанное; или правила и законоположения, в церкви введенные делом; и образ христианского ведения (знания, веры), и правила жизни, и взаимные отношения христиан, и порядок совершения богослужения и священнодействий (крещение, евхаристия, покаяние), и правила для церковных собраний... - все лично словом установлено и закреплено личным наблюдением (2 Фес. 2,15; 1 Кор. 11, 2; 1 Тим. 6, 20). Сами же Писания Нового Завета по отношению к апостольскому преданию составляют его неотъемлимую часть и явились значительно позднее. Именно это апостольское предание через непрерывное апостольское преемство и содержит Православная Церковь, не изменяя и не искажая его ни в чем. В таком чистом виде оно пришло и в Россию в 988 г. из Греции, где вера свое начало берет от апостола Павла” [ ].

Собственно, это цитата из св. Феофана Затворника. Автор, правда, не указывает источника цитаты и даже не намекает на то, что он кого-то цитирует. И это даже понятно: он меняет текст св. Феофана. Изменение касается всего лишь двух слов, но зато это ключевые слова.

Вот исходный текст: “Под словом предание не разумеется неопределенная молва, не знать как начавшаяся и распространившаяся; а разумеется Апостольское учение, устно преподанное; или правила и законоположения, в церкви введенные делом. Апостолы вполне организовали церковь Христову, по всем сторонам духовной и цер-ковной спасительной жизни. Но как организовали, вполне не изложено в писаниях их, а самым делом сделано и введено в жизнь христианскую лично Апостолами, введено и укоренено, чрез многократные посещения основанных ими христианских обществ, и неоднократные исправления неисправного - личным своим действованием и словом. И образ христианского ведения, и правила жизни, и взаимные отношения христиан, и освятительные таинственные священнодействия, и правила для церковных собраний все лично словом установлено и закреплено личным наблюдением” [ ].

Слова свт. Феофана об “освятительных таинственных священнодействиях” у его пересказчика заменены на “порядок совершения богослужения и священнодействий”. Получается, что апостолы завещали своим преемникам Типикон (Богослужебный устав), а не саму реальность Таинств. И в таком случае позиция автора становится вполне старообрядческой: Типикон имеет апостольское происхождение и все детали богослужебного уклада православной Церкви освящены Божественным авторитетом, и потому неизменяемы. Не было никаких изменений и дополнений “в порядке совершения богослужений” за все две тысячи лет!

Между прочим, можно составить список апостольских преданий, которые не исполняются: крещение только в проточной воде, запрет на земные поклоны по воскресеньям, молитва только на восток (см. выше у Тертуллиана)... Все частности могут меняться. Апостольское происхождение предания не означает его неизменность.

С другой стороны, апостольское преемство нельзя сводить к преемству властных полномочий. Там, где нет апостольского преемства - там нет и апостольской Церкви. Преемство - необходимый признак Церкви, но не достаточный. Само по себе преемство, если оно состоит лишь в пересказе и напоминании древних сказаний, не гарантирует сохранение изначального предания в неповрежденности (пример: монофизитство, несторианство, католичество). Ссылка на то, что “апостольское предание через непрерывное апостольское преемство и содержит Православная Церковь, не изменяя и не искажая его ни в чем”, если она не дополняется свидетельством о тождестве Духа, действующего в Церкви, отнюдь не убедительна. От Ленина и Троцкого тоже непрерывное преемство властителей в КПСС. Однако же появились там товарищи типа Горбачева и Яковлева, и их концепция пе-рестройки была несомненнейшей ересью с точки зрения ленинизма. Так что преемственность власти не гарантирует тождественность учения.

О том, как легко могут искажаться слова при устной передаче (причем даже пр минимуме посредников и пересказов), я знаю из своего опыта. В своих лекциях по антропологии я обычно поясняю различие между греческим словом ипостась и латинским персона. Однажды мне принесли расшифровку этой лекции. Объяснение, согласно которому латинское persona означает звучащее через - было расслышано и напечатано как звучащая челюсть. Так что гипотеза об устных апостольских поучениях, которые записываются спустя века - это очень опасная игра в испорченный телефон.
Примером такого, как кажется, не вполне точного слышания, понимания и передачи устных слов, пересказываемых от времен апостолов, является хилиастическая эсхатология Иринея: “Как говорят пресвитеры, удостоенные небесного пребывания перейдут на небеса, другие будут наслаждаться утехами рая, иные будут владеть красотою города... Они говорят... одни будут взяты на небо, другие будут жить в раю, третьи - обитать в городе... Таково, по словам пресвитеров, учеников апостольских, распределение и порядок спасаемых” (Против ересей. 5,36,1-2). Может, и не случайно рукопись обрывается на этом месте...

Если православных богословов отождествление Предания и преданий влечет в сторону к старообрядчеству, то экуменических писателей это же отождествление способно привести, напротив, к полному модернизму.

Если бы предание сводилось к человеческим интерпретациям Евангелия, то перспективы экуменического движения были бы безоблачны. Все было бы так, как это кажется архиеп. Михаилу (Мудьюгину). По его мнению, единство всех христиан уже налично - ибо перечень фундаментальных догматических определений един для всех. По мнению вл. Михаила надо лишь признать, что все христианские деноминации одинаково спасительны, поскольку содержат одинаковое учение о Христе: ““Единение требует признания за другими христианскими объединениями их принадлежности к истинной Церкви Христовой, а за каждым крещеным человеком права считать и именовать себя христианином, имеющим возможность спасения в той Церкви, к которой он принадлежит. Иначе говоря, православному христианину следует согласиться, что в протестантизме, равно как и в католицизме, спасение возможно” [ ]. Итак, спасается всякий, кто не прочь считать себя христианином. Если обнаружится более-менее по-хожий Символ веры - остальное уже не важно: даже человек, открыто исповедующий свое неверие в реальность Причастия, человек, отвергающий Чашу бессмертия, человек, пускающийся в сомнительные духовные опыты пятидесятников и харизматиков будет спасен не чем иным как верой в неотвратимость своего собственного спасения.

Поистине надо очень сильно верить в то, что христианство есть некая философская система, чтобы уверять, что вся духовная разница христианских конфессий ничего не значит по сравнению с единством нескольких догматических формул. И так легко кажется достичь соединения: “Подавляюшее большинство христиан не принимает близко к сердцу (а многие даже не знают) детали догматического учения, свойственные их Церкви. Основа христианского учения для всех едина, а вероучительные отличия остаются уделом богословов” [ ]. Но откуда все же такая твердая уверенность, что христианство - это всего лишь набор теоретико-учебных формулировок? Архиеп. Михаил предлагает христианам объединиться на почве того, что В. Лосский справедливо на-звал “гностицизмом”.

Богословскую позицию владыки Михаила можно охарактеризовать словами из “Постановления об экуменизме” 2 Ватиканского Собора: “ложный иренизм” (гл 2. пар. 11). Это - стремление к такому “миру”, который жертвует полнотой истины .

Дело в том, что Предание нужно не только для того, чтобы, во-первых, хранить апостольские Писания, а, во-вторых, углублять их пони-мание. Третье и важнейшее назначение предания в том, чтобы использовать апостольское понимание Писания. И как только мы употребляем это слово - использование - как становится понятно, что Предание имеет отношение не столько к теории, сколько к практике.

Предание - это усвоение каждому человеку того всечеловеческого дара Спасения и обожения, который был дан человечеству в евангельскую “полноту времен”. Предание - это Христос, в Таинствах возвращающийся к людям. Так и говорит об этом последний византийский богослов Николай Кавасила: “Таинства - вот путь, вот дверь, которую Он открыл. Проходя этим путем, и этой дверью, Он возвращается к людям” [ ].
Что же входит в состав Предания? Только Библия? Или еще и догматы? А, может, еще и каноны и церковные установления, писания Отцов? Все или некоторые? Или весь церковный быт вообще? - спрашивает протестантский богослов Шлинк [ ]. Если искать ответ в сфере информатики, а не онтологии, если полагать, что Преданием транслируется лишь некое знание, то Православию на этот вопрос ответить будет весьма затруднительно. Но, к счастью, суть Предания понимается в нем литургично. А, значит, Предание - это “Христос приносяй и приносимый, приемляй и раздаваемый” (Формула Евхаристического канона на Литургии св. Иоанна Златоуста).
Традиция усваивает нам (интериоризирует) то объективное обновление человеческой природы, которое было совершено Христом. Дух усваивает нам плоды крестной жертвы.

Для того, чтобы жертва Христова стала действенной сегодня, во мне, должны произойти два действия. Во-первых, сам человек должен потрудиться. Протестантский тезис о том, что спасение лишь “через веру”, слишком полемичен и потому слишком легковесен. Даже для того, чтобы принять дар, нужно потрудиться и раскрыть свое сердце и свои руки. Собственно, посты, богослужения, исповедь, молитвы, доброделание, паломничества и есть усилия по раскрытию себя к принятию Дара. Поэтому, по слову свт. Феофана Затворника, “даром устроен нам только образ спасения. Спасение же каждого не совершается даром”[ ]. Человечество спасено даром; а каждый чело-век в отдельности должен потрудиться, чтобы стать частью этого человечества.
Во-вторых, именно потому,что сам я не могу заработать спасение, кто-то должен мне, именно мне его подарить. Если спасение есть соуча-стие в Божественном вечном бытии, то, значит, именно сам Господь и должен коснуться меня. Значит, после Воскресения Бог не почил от дел Своих, но продолжает действовать, и Его действие достигает людей.

Понятна отсюда логическая связь и преемственность между двумя соседствующими стихами ап. Павла: “Бог от начала, через освящение Духа и веру истине, избрал вас ко спасению, к которому и призвал вас благовествованием нашим для достижения славы Господа нашего Иисуса Христа. Итак, братья, стойте и держите предания, которым вы научены или словом или посланием нашим. Сам же Господь да утешит ваши сердца и да утвердит вас во всяком слове и деле благом” (2 Фес. 2,13-17).

Смысл апостольских слов в том, что цель жизни христианина — “достигнуть славы”, то есть войти в теофанию, в благую и явленную энергию Христа, что происходит “через освящение Духа”. От апостолов здесь требуется слово проповеди; от неофита — вера; но все это будет бездейственно, если не будет третьего участника таинства синергии: Духа. Мы, апостолы, дали вам слово о Христе, чтобы впредь утешать вас мог Сам Господь.

Естественно, что толкование св. Иоанна Златоуста на эту главу павлова послания завершается евхаристическим призывом (4 Беседа на 2 Послание к Фесс., 4). И если бы для Златоуста апостольское предание было бы всего лишь несколькими словами, добавляемыми к апостольским текстам, то был бы непонятен категоризм его утверждения: “Есть предание, и более не ищи ничего” (4 Беседа на 2 Послание к Фесс., 2). Если предание — это два или три философских тезиса, то перед нами формула отречения от Евангелия. Если предание есть некоторые неписаные учения апостолов, то эта фраза является чудовищной: это отвержение и Евангелия, и самого Христа. Достаточно тебе знать некоторые устные инструкции, и можно не искать самого Христа. Но если предание есть “достижение славы Господа нашего Иисуса Христа”, тогда действительно христианину более искать нечего.

Апостольское наследие состоит не только из посланий и даже не только из учений. Ап. Павел вручает Тимофею некий “залог” и увещевает ученика это нечто врученное ему “хранить духом Святым, живущим в нас” (2 Тим. 1,14). Чтобы сохранить текст - помощи “Святого Духа, живущего в нас”, не надо. Так какой же залог, нуждающийся в постоянной синергии, оставил Павел Тимофею? - Рукоположение: “По сей причине напоминаю тебе возгревать дар Божий, который в тебе через мое рукоположение” (2 Тим. 1,7). Священство, в которое человек входит через апостольское рукоположение - это литургическое служе-ние, служение созидания Церкви как Тела Христова. Возможность нести это служение здесь, на земле - величайший дар. Итак, “Держись вечной жизни” (1 Тим. 6,12) - той жизни, которая дана нам. “Ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и целомудрия” (2 Тим. 1,7). Бог, любящий мир, отдал Сына Своего Единородного нам. Напомню, что и поныне при рукоположении священника епископ, вручая ставленнику дискос с частицей литургического Агнца, частицей Тела Христова, го-ворит ему: “Приими залог сей...”

Как хранить книги и духовные мемуары — понятно. А как хранить залог Духа? Как люди могут сохранить, удержать Того, Кого нельзя внести в библиотечный каталог и без Кого Предание вырождается в этнографию? Человек с помощью Того же Духа вновь и вновь ищет слова и формы для своего выражения. А где хранится этот Дух? Человек не может Его удержать. Все Отцы признают, что Он их покидает и вообще “дышит, где хочет” (Ин. 3, 8). Значит, мы вновь должны признают, что Христос Сам хранит Себя. Он Сам сохраняет Себя в Своей церкви.

Единственный священник в мире - Христос. Он “принес жертву Богу Отцу такую же, какую принес Мелхиседек - хлеб и вино, то есть Свое Тело и Кровь”[ ]. Эта жертва принесена единожды и принята навек, и потому Христос есть вечный Первосвященник (см. Евр. 7 и 8). Наши же священнослужители, “совершают Литургию не своей силой, не своей личностью: единственный совершитель таинств - Сам Христос; единственная сила, сотворяющая таинство, - Святой Дух. Священник стоит от имени Церкви, от имени всей земли и подносит Богу хлеб, вино и говорит: возьми, освяти и верни их нам, - и эти руки, этот голос и этот человек играют такую второстепенную роль, что можно пройти мимо его личности” (митр. Сурожский Антоний [ ]).

Так воспринимает священническое служение и святоотеческое предание: “Рассуди сам, - просит св. Григорий Богослов, - у тебя два перстня: один золотой, другой железный, и на обоих вырезан один и тот же царский лик и обоими ты сделал печати на воску. Чем одна печать отлична от другой? Ничем. Распознай вещество печати на воску и, если ты мудрее всех, скажи, который оттиск железного или золотого перстня? Ибо хотя вещество различно, в начертании нет различия. Так и крестителем и исповедником да будет у тебя всякий священник, потому что хотя бы один превосходит другого по жизни, но сама сила крещения (равно как и других таинств) одинакова и посему одинаково может привести тебя к совершенству всякий иерей, наставленный в той же вере” [ ].
О том же вопрошает св. Иоанн Златоуст: “Что тебе до того, что свя-щенник скверный и злой? Но если и добрый и благочестивый за тебя Бога молит, что пользы, если ты сам злой? Также тебе не вредит и скверный: если ты сам верен Богу и угоден Ему, ибо вся благодать от Бога; священник только уста овтерзает, говорит же Бог” [ ]. Конечно, “Случается, что начальники бывают злые и невоздержные, а подчиненные добрые и воздержные; миряне живут благочестиво, а священники порочно; и если бы благодать всегда искала доступных, то не было бы ни крещения, ни совершения тела Христова” св. Иоанн Златоуст. 8 Беседа на Послание к Колоссянам. гл. 3).

Христос Сам стремится к людям. Он верен своей Церкви. Не потому, что мы хороши и достойны, а потому, что именно больные имеют нужду во Враче (Мф. 9,12). Люди должны откликаться на эту Любовь и уметь принимать ее.

Итак, “у Предания два смысла: это а) совокупность образов, через которые Христос проходит в жизнь людей, и б) восприятие этих образов от поколения к поколению” [ ]. Христос же приходит к людям не только через слова, не только через проповедь. Важнее и радостнее, что Он приходит Сам: “Мы придем к нему и обитель у него сотворим” (Ин. 14,23).

То, что Спаситель вверил апостолам - то самое они приняли и передали Церкви. Слово стало плотью; оно не превратилось в слова (пусть даже слова Евангельской проповеди). Слово не разменивается на слова без остатка. Оно стало плотью неразлучно, навсегда - и эту ословесенную, увековеченную Свою плоть (теперь уже - Плоть) Логос позволил передавать через века человеческими руками. Значит, и по-ныне если мы хотим быть христиане, то есть учениками и служителями Христа, а не послушниками приезжих лекторов, мы должны принимать и передавать Логосную Плоть. “Что тебе вверено, то пусть и остается у тебя, то ты и передавай, - предупреждал преп. Викентий Лиринский. - Ты получил золото, - золото и отдавай. Не хочу, чтобы ты мне подкидывал вместо одного другое; не хочу, чтобы вместо золота представлял ты нагло свинец, или обманно - медь; не хочу золота по виду, - давай мне настоящее золото” [ ]. Золото Евхаристии не надо разменивать на свинец человеческих пересказов Евангелия. Предание говорит о литургической жизни Церкви. И в отрыве от предания, в отрыве от литургической жизни само Писание начинает иссыхать.

Дискуссию о том, чем именно необходимо восполнить Писание, вполне можно закончить указанием на одну евангельскую фразу: “Познайте Истину и Истина сделает вас свободными” (Ин. 8,32). Не знание истины даст свободу, а сама Истина. Причастие к иному кругу Бы-тия дает свободу от здешней фальши.


скачать всю книгу "Протестантам о Православии"]]> Admin Fri, 14 Nov 2008 19:14:43 +0100